Глава 4

Чуть более чем за год до основных событий.

– Ну как все прошло? Что он сказал, Сенька? На тебе лица нет! Еще и тайфун таки до нас добрался. Как вы доехали? Нас, наверное, опять затопит, и всем будет плевать.

Мама нервничала. Ее сбивчивая речь была тому наглядным подтверждением. Успокаивающе погладив заполошную по руке, я прошла в комнату. Уселась на разложенный и застеленный к моему возвращению диван.

– Ир, ну что ты опять на нее с порога налетела? – вмешался отец, возвращаясь с балкона после очередного перекура.

– Все нормально, пап, – успокоила я обоих. – Маму можно понять. Я вообще не представляю, как вы умом не тронулись в таких обстоятельствах.

Я устало потерла глаза. Хорошо, свет не включали. Смотреть друг на друга было до смешного неловко. Каждый чувствовал вину и стыд. Мама – за то, что это мы из-за нее попали в такую страшную ситуацию, отец переживал, что не смог нас защитить, как в его представлении должен был бы поступить любой уважающий себя мужчина, а я… За то, что попыталась, и не факт, что смогла.

– Хреново, Сенька. Хреново мы справляемся. – Мама подошла к окну, как раз когда комната озарилась яркой вспышкой молнии.

– Раз, два, три… – начала считать я, как в детстве, и тут загрохотало – мощно, раскатисто. И заискрило где-то.

– Провода оборвало, – тихо заметил папа. – Фонарь или свечи?

– Мне все равно. Я спать.

– Нельзя, Сень. Лучше с первого дня жить по новому времени. Так легче справиться с джетлагом.

– Я знаю, мамуль. Но ты бы знала, как чудовищно я устала, – пожаловалась опустившейся рядом со мной на диван маме, склоняя голову ей на плечо.

– Он тебя обидел?

– Нет. Что ты. Он меня накормил.

– И? Ну, что ты томишь меня, Сенька? – потеряла терпение мама. Смотреть на нее такую – дерганную, испуганную, отчаявшуюся – было совершенно невыносимо.

– Я не знаю, мам. Он сказал, что все будет нормально, но подробностей не объяснил.

Ну не говорить же ей, что под занавес разговора я умудрилась Вершинина разозлить? Она спросит, что я сказала, а я же вроде ничего такого…

– Тут ходят разговоры, что он жениться надумал.

Что-то екнуло в груди, сердце, запнувшись, замерло и застучало вновь, подхватив ритм бьющейся в окно непогоды.

– Ну и что? Главное, чтобы в предсвадебных хлопотах он не забыл о нас.

Я говорила с уверенностью, которой совершенно не испытывала. Говорила просто потому, что мне нужно было верить во что-то хорошее. Иначе… А что иначе? Суд? Надо хоть посмотреть, какой матери грозил срок. Но сначала мне и впрямь не мешало бы выспаться. Почему-то, несмотря на все тревоги, казалось, что здесь я усну нормально. Без таблеток, расслабляющих ванн и обязательной медитации на ночь.

– Мамуль, я засыпаю.

И ведь отрубилась в момент, сразу же. Не слыша, как вернулся отец, их с матерью шепотков на кухне, а проснулась, когда зазвонил телефон.

– Алло, – прохрипела в трубку.

– Нет, я ее жду, понимаешь ли, а она спит! – возмутилась Даночка.

– Ждете?

– Да, мы же условились, что ты забежишь на чай. Или забыла?

Точно. Что-то такое было. Пришлось соскребать себя с дивана, попросив у Романовой полчаса. Жили мы в соседних подъездах, но ведь еще нужно было собраться.

Стоило чуть-чуть прийти в себя после сна, вернулась хандра. За ночь тайфун потерял силу, но грозные тучи все равно нависали над островом как немые пророчества неприятностей, а ветер рвал океан на части, и волны походили на мою жизнь: вверх – вниз, вверх – вниз.

– Сень, давай за стол.

– Нет, мам, меня на завтрак ждет Даночка. – сообщила я, с растерянностью глядя на распахнутый чемодан. Романова свято верила, что женщина должна выглядеть на все сто всегда.

– Каждый раз, когда ты одеваешься, помни то, – говорила она то ли в шутку, то ли всерьез, – что если ты умрешь, это будет вечный наряд твоего призрака.

Жуть, правда? Но это работало. И только сейчас не было ни сил, не настроения наряжаться. Да и смерть, признаться, меня с каждым днем страшила все меньше.

В конце концов, я надела удобные брюки, которые не нужно было гладить, рубашку и невесомый тонкий пуховичок. И не зря. Ветер пробирал до костей, скалился мне в лицо… Казалось, весь остров, подобно скулящей жертве, был во власти этого безжалостного ненастья.

Даночка встречала меня, как и всегда, при параде.

– Уф, ну и холодрыга!

– Что ты хотела? Конец апреля. Потеплеет. Проходи. Я как раз заварила изумительный улун.

В уютной кухоньке Даны Родионовны все было по-прежнему. Красивые чайные пары на вывязанной крючком скатерти, салфетки, антикварный китайский заварник. Фиалки в горшочках на подоконниках. Резной буфет, из которого она достала вазочку с кизиловым конфитюром.

– Ну, что ты молчишь? Что молчишь?! Давай, рассказывай!

– Да что рассказывать? Вы все знаете, если только… Дана Родионовна, я такого наделала вчера! Вы еще не в курсе, что у мамы неприятности?

– Нет, – небрежно взмахнула рукой. – Я же теперь тут совсем редко бываю.

– Да? – удивилась я.

– Эх, Сенька, я ж уже два года в театре работаю, а ты и не знаешь.

– Как? Вы же отказались!

– Ну, это поначалу. Потому что куда мне было своих детей деть? А потом я нашла толковых помощников в балетную студию, подготовила их, ну и… – повела плечиком, – согласилась. Сама понимаешь – это совершенно другой уровень.

– Еще бы!

Господи, почему она никогда мне об этом не рассказывала? Наверное, потому что я не интересовалась? Звонила все реже, пока все было хорошо, и больше своими успехами делилась, думая, что ей, как моему первому педагогу, это будет приятно слышать. И мысли не было, что это, в общем-то, довольно эгоистично.

– Так что там с Ирой?

И я рассказала. Все, что знала сама. Ну и, конечно, про мою поездку к Вершинину, потому как знала, что они с Даночкой поддерживают связь. Было стыдно до ужаса упасть в ее глазах, но уж лучше пусть она от меня узнает.

– Дура, – как всегда коротко и хлестко резюмировала Романова. Я только вздохнула и перевела взгляд за окно. Жила Даночка на последнем этаже. И вид здесь был не в пример лучше, чем открывался из нашей квартиры. Даже маяк при желании можно было разглядеть, но в основном – рыбацкие лодки, ведущие за возвращение домой нешуточную борьбу со стихией, которая норовила их утащить в бездонное подводное царство.

– Стыдно так. Предложила себя, как дешёвка. Что он обо мне подумает теперь… – просипела я, ведя пальцем по краю чашки.

– Не того стыдишься, Есения!

Но я, как будто не слыша Даночки, продолжала:

– Никогда не думала, что смогу на это пойти. Ведь предлагали. И за роли, и за… – вздохнула, – ну, вы знаете, как это бывает.

– Да уж кому об этом знать, как не мне. Но говорю же – ты не о том думаешь! Ни один человек не знает степени своей моральной стойкости, пока на его долю не выпадет какого-нибудь страшного испытания. Миллионы людей по всему миру пользуются уважением лишь потому, что никогда не были поставлены на край пропасти. Судьба их берегла.

– Исходя из такой логики, края я достигла, когда надо мной нависла угроза выдворения из театра.

– Как видишь, нет. Благополучие родных оказалось для тебя важнее. Или просто этот случай стал последней каплей. Этого тоже нельзя исключать. Тут твоей вины нет.

– А где есть?

– В ситуации с Артуром, конечно. Какого черта тебе взбрело в голову ему себя вот так предлагать?!

– А что мне было делать?!

– Просто попросить, Сеня. Он бы никогда не смог тебе отказать, ты что? Своим же предложением ты просто… – Даночка резко взмахнула рукой и, вздохнув, взялась подлить нам чаю. – Он же к тебе со всей душой.

– Думаете, я все испортила?

– Смотря о чем ты. Матери твоей он поможет, а вот в остальном… Он сколько на твой светлый лик облизывался? Года четыре? Ну, да… С твоих восемнадцати.

– Да в прошлом это, – неуверенно возразила я, – он женится, мама сказала.

– Может, и так. Синица в руках, знаешь ли.

– И ладно. Так даже лучше. Неудобно, да… Но что уж? Мы теперь вряд ли где пересечемся. Как-нибудь переживу. А если маме поможет, буду всю жизнь ему благодарна.

– Поможет, даже не сомневайся. А что касается «вряд ли где», ты что, всерьез решила уйти из профессии из-за одной малюсенькой травмы?

– Не такая уж она малюсенькая! – возмутилась я.

– Так, – хлопнула рукой по столу Дана Родионовна. – Пойдем.

– Куда? Там погода какая!

– Ничего, не сахарные, не растаем. Тут до студии всего пара кварталов. Хочу своими глазами увидеть, так ли все плохо, как ты ноешь.

– Я не ною!

– Тогда тем более. Иди за рюкзаком, пока я тут приберусь. Встретимся у подъезда.

Я мотнулась домой – родители уже разъехались по своим работам, и объясняться с ними не пришлось, собрала вещи, как на обычный класс, и слетела вниз. После разговора с Романовой мне стало гораздо легче. И в этом мое настроение недвусмысленно перекликалось с погодой. Мне было понятно ее стремление излить и выпустить из себя все то, что скопилось.

– Разогревайся, и сразу за станок.

Ну вот, как будто мне снова десять.

Я потянулась, села в поперечный шпагат и так подула в пуанту, разогревая кожу, чтобы туфля села ровно по ноге. Привычные, давно отточенные действия успокаивали. И даже порванная связка ощущалась вполне ничего. Правда, для обычного человека, а вот для балерины… М-да. Но как-то справлюсь. Час на станке. Час в серединке.

– Батман тандю с плие.

– Детский сад, – пробурчала себе под нос.

– Давай-давай. Потом под адажио медленное поднятие ног. В конце прыжки.

К прыжкам я уже ушаталась так, что ничего хорошего и близко не показала. Это бесило, а еще чертов плеер. В театре на классе нам подыгрывали вживую. И если что-то не получалось, мелодия начиналась ровно с нужного места, не то что сейчас.

– Как-то так, – просипела я, согнувшись в три погибели и упершись ладонями в трясущиеся колени. В форме я не была, хотя и пыталась ее поддерживать. Но операция и последующая реабилитация, чтоб ее, сделали свое дело.

– Кисточки великолепны! Вот что значит – правильно поставили. Над стопочками еще поработаем. Ты пока осторожничаешь, оно и понятно. Ну и в общем, конечно, потрудиться придется.

Кисточками балетные называли кисти рук. Стопочками – стопы. В детстве это страшно меня смешило. А сейчас… сейчас было грустно. Потому как я же понимала, как все плохо было. Романова меня просто щадила.

– Зачем, если для меня все закрыто?

– Там? Ну и черт с ним! Что тебе мешает танцевать здесь? Зажралась? Слишком мелко? – сощурилась Даночка.

Стыд обжег щеки. Потому что я, наверное, действительно зажралась. Руки-ноги у меня были на месте. Форму при желании можно было восстановить. А вот чего у меня не было совершенно – так это мотивации.

– Разве не вы учили меня мечтать по-крупному? Разве не вы говорили, как важно стать лучшей? – задыхаясь, спросила я.

– Так и будь! Боже, Сеня, сейчас век интернета! Ты здесь дай жару, а где надо узнают. И позовут куда надо тоже. Да хоть в Париж! Они за карантин так подтянули уровень труппы, что у меня челюсть отвисла, когда я их фирменный проход увидела. Ты, кстати, смотрела?

Я покачала головой. Слишком больно это было.

– Совсем от рук отбилась! – резюмировала Романова. – Но это ничего. У меня как раз месяц отпуска, наверстаем. С Ефимовым я насчет тебя поговорю – оторвет с руками и ногами – увидишь. А там, может, с нового сезона сразу дадут учить какие-то партии.

Это звучало как план. Хоть какой-то…

– Тогда надо будет переезжать на материк. А мне там жить негде.

– Ничего. Снимешь квартирку. Или ты собиралась у мамочки под крылышком до конца дней жиреть? Кстати! Тебе надо наладить питание.

– Вы уж определитесь, – хмыкнула я.

– Дурное дело – не хитрое, – отбрила Дана Родионовна.

И ничего она не понимала. Меня, напротив, угнетала необходимость жить с родителями. Я ведь отвыкла за столько лет. Сначала в интернате, потом на съемной с девочками. Одно дело приезжать в гости, когда точно знаешь, что вернешься обратно, другое дело вот так – с чемоданами. Так что, вернувшись от Даны домой, я даже начала гуглить квартиры на материке. Глупо, конечно. Меня могли и не взять. Я ведь даже не спросила у Даночки, почему она была так уверена в обратном. Ведь вполне могло оказаться так, что ее фантазии и планы на меня не имели ничего общего с действительностью. И тогда все эти поиски – только лишняя суета. В общем, я опять себя накрутила – непонятно, до чего бы еще дошла в своих страданиях, если бы мне не позвонили.

– Есения Сергеевна?

– Да. Это я… – нахмурилась, почему-то решив, что это очередные телефонные мошенники.

– Я секретарь Льва Константиновича Ефимова. Он хотел бы с вами переговорить. Вам будет удобно встретиться в понедельник, скажем, в три часа дня?

Конечно, я согласилась. Пусть местный театр. Пусть… Хоть что-то. Хоть как-то. Пришла пора брать себя в руки.