Глава 31

— У вас все в порядке? — отвлекла меня Аврора от мыслей и я, взглянув на нее, поняла, что она, вероятно, поймала мое состояние творческого вдохновения.

— Да, в полном, — улыбнулась я и, чтобы ее отвлечь от своей персоны, спросила: — Вам понравилась поездка?

— Очень! — загорелись ее глаза. — Было интересно узнать, как делается вино. А какие просторы, столько зелени. Запах какой пряный, сладкий.

— Да, думаю, в пору урожая, там еще живописнее, — поддержала я ее.

— А что такое каудильо? — внезапно спросила Аврора. — Постеснялась спрашивать у Кармен.

— Предводитель, вождь, — пояснила я, а про себя подумала, очень хороший титул для моего Дьявола в испанском антураже, нужно запомнить.

В машине воцарилась тишина, а я вновь перевела взгляд на свои послания Ричарду, желая воссоздать в памяти увиденное.

Я перелистнула свой фотоальбом и оказалась в музее Кармен Тиссен с его невероятными работами испанских художников XIX века.

“Порочность. Фатальные женщины в современном искусстве” — прочитала я на стене название одной из экспозиций и, улыбнувшись, ступила в этот темно-красный храм воспевания похоти.

Я ходила по залам, изучала великолепные полотна с обнаженными женщинами в чувственных позах и осязала темную тягучую энергетику порока. Если в скульптуре Сальвадора Дали “Обнаженная в движении вверх” я увидела полет к небесам, в космос своего мужчины, то здесь я отчетливо почувствовала парение вниз — красивое падение в пропасть к своему Дьяволу на крыльях, нарисованных великими художниками.

Мне хотелось прикоснуться к мантилье обнаженной испанки, воспеваемой Сулоагой, с его сочной гаммой красок в сочетании со строгостью испанской классической школы.

Я желала поправить грациозной обнаженной натурщице испанскую шаль на полотне Донгена с его страстным фовизмом, но больше всего мое внимание привлекла “Ночь Евы” — одна из работ знаменитого Массеса, великого колориста и представителя движения арт-деко. В свое время его “Обнаженная Саломея” наделала очень много шума в одной из лондонских галерей, вплоть до того, что ее сняли с экспозиции. Но талант всегда найдет дорогу к признанию и успеху. Критики называли его работы лирической драмой, торжеством язычества и тонкого интеллектуализма. Что ж, они были правы. С жадностью изучая его “Ночь Евы”, я чувствовала себя так, будто сама позировала художнику, настолько точно эта картина перекликалась с моим внутренним ориентиром, настроенным на моего мужчину. Каждую ночь в объятиях Дьявола я чувствовала именно подобное искушение, и моя чистая Ева трансформировалась в порочную Лилит.

Облизнув губы, я улыбнулась и, сфотографировав картину, отправила Ричарду вместе с сообщением:

“Квинтэссенция соблазненной Евы. Декаданс, созданный Дьяволом”.

— Что там за ужин у вас намечается в девять вечера? На открытом воздухе? — опять меня отвлек голос Авроры, и я вновь вскинула на нее внимательный взгляд.

— А вы не поедете?

— Нечего мне там делать, — махнула она рукой.

— Не знаю. Но это не официальный прием. Кармен проинформировала, что форма одежды свободная, но нарядная, ресторан где-то на берегу моря недалеко от Сотогранде, — пожала я плечами. — Ричард сказал, что подъедет сразу туда.

— Прохладно на улице, у моря в особенности. Одевайтесь потеплее, — то ли предлагала, то ли настоятельно советовала Аврора.

— Надену свое голубое платье до пят с расклешенной юбкой, — кивнула я и, вспомнив о засосе на шее, добавила про себя: “И его высокий воротник хорошо скроет отметины Ричарда”.

— Это то, которое вы купили в Малаге? С тонкой вышивкой “ришелье”?

— Ну да, — подтвердила я и спросила: — Вы мне сделаете прическу?

— Как по мне, к этому платью лучше подойдут распущенные волосы.

— В образе хитаны? — рассмеялась я.

— Еще одно непонятное слово…

— Цыганка, — пояснила я, и Аврора кивнула в знак одобрения моего образа.

Ровно в девять часов я в сопровождении Макартура стояла у ресторана на берегу моря. Как оказалось, Лола зарезервировала клуб под названием "Trocadero", мы были приглашены на ужин, больше похожий на дружеско-семейный, и сейчас меня окружала масса незнакомых людей. Столы были сдвинуты к одной стене и открывали через французское окно шикарный вид на вечернее, темнеющее в багровых отблесках море.

Гости, не стесняясь, уже вовсю ели холодные закуски, пили сангрию и разговаривали так громко, что уже через минуту в ушах звенело от испанской экспрессивной речи. Лола, увидев нас, тут же пошла нам навстречу, в очередной раз меня расцеловала и, вручив бокал с ледяной сангрией, начала знакомить со всеми присутствующими. В этот раз услуги Кармен очень пригодились, так как многие не говорили по-английски, и это даже немного радовало, потому что я была избавлена от половины вопросов, посыпавшихся от дружелюбных, но совершенно не знавших, что такое личное пространство, испанцев. Здесь были и пожилые пары, и пары среднего возраста, и молодежь, и даже дети, которые носились по террасе и кричали, что было мочи. Меня представляли как “новию” мистера Барретта, гости улыбались, радостно меня обнимали, но иногда казалось, что на меня смотрели, как на заморскую диковинку, которую все хотели пощупать и расцеловать.

— А что такое “новиа”, - тихо спросила я у Кармен.

— Невеста, — не задумываясь, ответила переводчица, и я смутилась.

— Но я не являюсь невестой Ричарда, — поправила я ее, не желая недоразумений.

— Об этом можете не волноваться, — успокоила меня Кармен. — Независимо от намерений, любая девушка, встречающаяся с парнем, зовется невестой, а ее парень женихом.

— Как в старину, — улыбнулась я.

— Да, вы правы, можно сказать, это шлейф из прошлого, — кивнула Кармен, а к нам уже приближалась Лола с девушкой-тинейджером.

— Это моя младшенькая, Лурдес, — познакомила она нас, а девушка поприветствовала меня на ломаном английском и замолчала.

— Вот, не хочет учить английский! Теперь пусть пожинает плоды своей лени, — усмехнулась Лола и, сжав щеку Лурдес, сладко ее поцеловала.

В этом простом и в то же самое время эмоциональном жесте было столько любви, беспокойства и заботы матери, что я невольно улыбнулась.

— Мужчины уже вернулись из поездки. Но сейчас они на верфи в Сан-Фернандо. Как оказалось в Картахену приехал еще один партнер дона Ричарда, и сейчас они что-то обсуждают в офисе, — кивнула Долорес.

“Наверное, мистер Госс приехал”, - подумала я, памятуя, что именно с ним у Ричарда были дела в области производства подводных лодок.

— Как только подъедут, будем подавать горячее, — между тем громко проговорила сквозь шум ресторана Лола.

Я посмотрела на часы, которые уже показывали половину десятого, и спросила:

— Ничего, что дети не спят? Не поздно?

— Mi cielo, наши дети гуляют с нами до тех пор, пока мы сами не идем спать, — улыбнулась она.

— Замечательная традиция, — улыбнулась я в ответ, наблюдая как мальчишка лет десяти гонялся за девочкой такого же возраста между столиков, и по их лицам было видно, что они совершенно счастливы.

— Кстати о традициях! — сжала она мое плечо и протянула коробку, обернутую подарочной бумагой. — Это тебе подарок, чтобы было что вспомнить об Испании.

Несмотря на то, что гости хором говорили между собой, все повернулись в мою сторону, а я, смущаясь и краснея от столь пристального внимания, открыла крышку и затаила дыхание. В коробке лежала шикарная шелковая шаль ярко красного цвета с тончайшей вышивкой, а рядом кружевной веер в тех же тонах и с таким же шелковым орнаментом.

— А это сеньорите Авроре, — добавила Лола, передавая мне еще одну коробку в пакете.

“Господи, это же стоит целое состояние…” — хотела выпалить я, но тут же прикусила язык, понимая, что подобные реплики не к месту.

— Огромное спасибо! — поблагодарила я, осторожно прикасаясь к вышитому цветку, а Лола, совершенно счастливая, тут же распорядилась: — Ну-ка достань, примерь, тебе должно пойти.

Все гости одобрительно закивали, и я, все еще заливаясь краской и становясь одного цвета с подарками, достала платок и накинула поверх плеч.

— Настоящая испанка! — послышалось со всех сторон, кто-то зааплодировал, а я, все еще смущаясь, обняла Лолу в знак искренней благодарности.

Чтобы не обидеть хозяйку, я так и осталась сидеть в этой яркой красной шали, с которой гроздьями свисала красивая бахрома, как внезапно все пространство залили звуки гитары и яркие протяжные голоса.

Я повернула голову ко входу и замерла — в нашу сторону шли три потрясающе красивые женщины в ярких нарядах, хлопая в такт и вытанцовывая фламенко.

Под разливистые гитарные напевы началась феерия красок, гости тут же подхватили ритм и хлопая, начали подпевать испанским грациям.

— Боже, это невероятно красиво! — тоже хлопая в такт шептала я Лоле, не смея отвести глаз. — Я думала, танго один из самых эмоциональных танцев, но теперь понимаю, что фламенко ни в чем ему не уступает.

— На самом деле это не фламенко, а севильяна, — кивнула Лола.

— Севильяна?

— Народный танец из Севильи. Его считают разновидностью фламенко, но моя мама всегда считала это заблуждением.

А между тем, к танцующим испанским грациям уже присоединилось несколько женщин из числа гостей, и наш ресторан превратился в народное испанское гулянье.

Рассматривая, как грациозно и легко двигались совсем не худенькие испанки, я покачала головой.

— Это, наверное, неимоверно сложно. Но Боже, как они двигаются, сколько грации и достоинства, — продолжала я петь оды этому заводному танцу. — Сколько страсти и эмоциональности!

— Эти движения знают все с детства, — покровительственно улыбнулась хозяйка.

— Да, для этого нужно родиться испанкой, — улыбнулась я, завороженно наблюдая за очередным арабеском.

— Хотите я вас научу?

— Нет, что вы, я не смогу так, — замотала я головой, а про себя добавила “я уже один раз потанцевала на пьяную голову в чужой стране, и из этого ничего хорошего не вышло”.

Но как оказалось, донья Долорес слова “нет” не принимала.

Она встала из-за стола и, приняв горделивую позу, протянула мне руку.

— Я хочу вас научить истинно испанскому народному танцу. Вы против?

Ситуация сложилась неловкая — я понимала, что мой отказ был бы совершенно бестактным и мог обидеть и Лолу, и ее гостей, и всю Испанию вместе взятую с их радушием.

“В конце концов, я танцую с самой хозяйкой этого вечера, что со мной может произойти?

Дружеская атмосфера. Я в длинном закрытом сарафане, а не в короткой тунике. Всё очень достойно!”

— Только ненадолго… — кивнула я, вставая со своего стула, и, поправив шаль, пошла за доньей Долорес.

Все что происходило потом можно было назвать одним словом — экспрессией. Всеобщий задор, танцующие женщины в ярких нарядах, неповторимый испанский мажорный лад, разливающаяся по моим венам сангрия, горделивый прогиб спины, плавный узор рук — все это соединялось во мне воедино и давало совершенно колоссальный и неожиданный результат. Казалось, тело в этот момент переплеталось с испанской гитарой и занималось с ней любовью, а я уже была не Лилит-Евой Харт, а кем-то совсем другой — босоногой цыганкой, танцевавшей на центральной площади у фонтана.

— У вас хорошо получается! — между тем подбадривала Долорес, танцуя напротив меня, пока я старалась копировать ее движения.

Уже чувствуя ритм и понимая, что куплет подходит к концу, я, на секунду закрыв глаза, сделала очередной оборот, а мои волосы вместе с юбкой вихрем закружились в унисон моим движениям, обвивая меня, словно лепестки цветка. Накинутая на плечи шаль превратилась в алые крылья, и я, в такт последним аккордам, щелкнула пальцами словно кастаньетами, когда почувствовала на себе чей-то взгляд.

Я резко обернулась и застыла — у входа в ресторан стоял Ричард со спокойным выражением на лице, что вместе с плотно сомкнутыми губами говорило о его недовольстве, а рядом с ним стоял Назари — небрежно засунув руки в карманы, он не скрывал довольного вида и улыбался во весь рот.