Глава 18

Диана

Город Волгоград стал для меня родным не по любви.

Не по любви, а по холодному расчету во имя спасения жизни. Как и новый дом. Как и первый мужчина, который сначала спас, а затем — убил. Ложью.

Возвращение на Батальонную прошло как в тумане. Ноги подкашивались, отказываясь покидать дом Анархиста. Там оставалась мама, и уезжать было невыносимо больно.

Но Эмин вынес меня оттуда насильно. Взял на руки, усадил в свою машину цвета грязного асфальта и повез прочь. Ремень безопасности, которым он нежно заковал меня в пассажирском сидении, болезненно давил в грудь.

— Диана… Поговори со мной.

Эмин быстро замолчал, не отыскав контакта в моих глазах. Я просто его не слышала. Не хотела слышать.

Тогда он утопил педаль газа, как можно скорее увозя меня прочь.

В лифте он впервые поставил меня на ноги. Я схватилась за поручень и старалась стоять сама. По крайней мере так Эмин меня не касался.

Его прикосновения приносили боль и отчаяние.

А на тринадцатом этаже меня ждал сюрприз в виду двух мордоворотов. Они стояли возле нашей двери.

Я с подозрением покосилась на Эмина.

— Теперь у тебя будет круглосуточная охрана. Внизу дополнительно целый отряд.

Не охрана, Эмин. А конвой. По мою душу.

Называй вещи своими именами.

Он заводит меня в квартиру. В нос ударяет знакомый запах чего-то родного, но теперь слишком отдаленного. Я ведь почти месяц пробыла здесь пленницей. Теперь буду наложницей.

— Ты слышишь меня? Поговори со мной, детка.

В уши пробивается вкрадчивый голос Эмина. В голосе — угроза.

Заторможенно поднимаю взгляд. Он стоит передо мной уже долгое время. Пытается поймать контакт, которого нет.

Сын жестокого человека. Он предал мое доверие. Он обманул, растоптал меня.

В голове с совершенной болью всплыл образ Кристины…

И в груди разлился жар отчаяния.

— Поговори со мной. Скажи что-нибудь.

В его голосе читается мольба. Вперемешку с угрозой. Как это возможно?

Мои губы пересохли от долгого молчания.

Говорить с тобой не хочется больше, Эмин.

Я опускаю взгляд, и это вызывает первую вспышку эмоций. Резких, необузданных. Наказывающих.

Эмин хватает мое лицо и задирает голову вверх. На себя смотреть заставляет.

— Нет, Диана! Скажи мне что-нибудь!

Его серые глаза впились в мои.

Губы напряженно застыли рядом с моим равнодушным лицом.

— Ну?! — зарычал он.

— Не то что? Убьешь меня, Эмин?

Голос выходит хриплым. Облизываю свои жесткие от сухости губы.

— Девочка моя…

Эмин приближается, лбом упирается в мой. В губы целует.

Хочу отвернуться, но руки его не позволяют. Дергаюсь в тисках беспомощно.

— Диана я собирался тебе все рассказать.

Мое тело замирает до предела. Эмин стоит на месте, прожигая меня взглядом. В его глазах холодная решимость, твердое намерение заставить меня принять его в свою жизнь обратно.

В моих глазах океан недоверия. И ненависти к тому, кого он называет отцом.

Я отрешенно качаю головой.

— Ты меня отдаться сперва заставил. А потом о правде вспомнил.

— Ты бы возненавидела меня.

Он сжимает челюсти, хватка усиливается. Эмин злится, и мне боль заодно причиняет. Неосознанно.

— Как тебя называют в ваших кругах?

— Что? — хмурится Эмин.

— Анархист-младший? В Сибири убийцы отца назвали Булата старшим. Ты младший, получается?

Мой голос срывается. Становится некрасивым. Хриплым, кричащим.

— Диана, только успокойся, — его голос приобретает угрожающие нотки.

Я качаю головой. Будто просыпаюсь от долгого-долгого сна. И делаю шаг назад.

К выходу из квартиры.

Я уже не успокоюсь. Он разбудил меня, вывел на эмоции. Попросил что-нибудь сказать, и я сказала.

Эмин дергается, готовый вот-вот накинуться на жертву. На меня.

— Тихо, девочка, — медленно протягивает руку, — иди ко мне.

Мотаю головой. Нет. Я к тебе больше не хочу.

Анархист-младший. Вот, с кем я разделила постель.

В моих глазах стоит пелена, и я моргаю часто-часто, чтобы следить за движениями Эмина. Я задыхаюсь здесь, я хочу на свободу.

А еще я помню, что он дверь не закрыл. В памяти отложилось. И я хочу этим воспользоваться.

— Ты все равно далеко не убежишь, — предупреждает Эмин.

— Не убегу, конечно. Ведь это и был твой план. Вот, почему ты бездействуешь. Он — твой отец. Любимый, единственный. А ты — его самый верный сын.

Закрываю рот ладонью. Хочу закричать, но не хватает сил.

И ему я отдалась.

Ему я стала принадлежать добровольно.

Сыну зверя.

— Тебе все равно на мою маму. Ты присвоил меня себе, и этого достаточно. Остановился. По тормозам. Мы обе в вашей власти, и вы упиваетесь этим бесконтрольно.

— Не все так просто, Диана. Иди ко мне, маленькая…

Эмин не договорил.

Я сорвалась с места. Он — за мной.

Это бегство в никуда. Попытка хромого зайца сбежать от быстрого волка.

Но страх толкает пробовать все. Даже глупое, отчаянное.

Я не от Эмина сбегаю, а от правды. От реальности.

Потому что от Эмина не сбежать в итоге.

И зайцу приходится жалобно вскрикивать, когда волк впивается зубами в его шерсть. И трепыхаться в лапах волка вскоре становится бессмысленно. И очень больно.

— Хватит! Хватит бегать!

Эмин утробно рычит, прижимая меня к входной двери. Вжимая в холодное дерево своим сильным телом.

Я дергаюсь в его руках. Кусаюсь. Кричу. Вырываюсь.

Он сын зверя. Больного на голову, дикого зверя.

И я добровольно отдалась ему.

— Замри…

Я делаю глубокий вдох. Эмин сжимает меня сильнее. Я буквально парализована в его руках.

Мои запястья в его тисках. Останутся синяки, мы оба это понимаем.

Моя голова зафиксирована его рукой. На шее останутся красные следы от дикой хватки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Фиксирует от и до.

Я плачу. Он этого добивался — моих эмоций.

Мама говорила не терять Эмина. Говорила, что если сбегу, то не Эмин меня первым найдет, а Булат. И жизнь станет еще печальнее.

Только куда печальнее, мама?

— Тихо, маленькая…

Шепот безумца пробивается вместе с его прикосновениями. Вместе с тем, как его колено упирается в мои.

И с силой разводит мои ноги.

Я распахиваю глаза. Сердце колотится остервенело, когда Эмин задирает платье.

И пятерня его сжимает оголенное бедро.

Он не замечает моего страха. Парализованности.

Как безумный целует мое лицо. Его горячие губы скользят по соленым губам и щекам. Как безумный, он дышит в висок. Тяжело и часто.

И прижимается ко мне сильно, чтобы я не убежала.

Пытается поймать мои губы своими. Мое сопротивление ему мешает. И злит.

Шероховатые руки быстро поднимаются ввысь, вовсе задирая платье и оголяя мое тело. На мне ведь ничего не было. Сняли пижаму в доме Анархиста и надели платье. Без белья. Без преград.

— Только не плачь. И не борись со мной, маленькая.

То ли просьба, то ли предупреждение.

Его руки беспрепятственно накрывают грудь. Сжимают крепко до темноты в глазах. Я глухо стону ему в губы. Отвернуться хочу, но его рука за шею упрямо держит.

— Эмин!

Я кричу. Забываю о том, кто стоит за дверью. И Эмину все равно, кто нас слышит.

Все равно не потревожат.

Эмин забывается. Заставляет открыть рот и принять его поцелуй. Мнет платье, задирая его. Кожу мнет. Прижимается ко мне, не скрывая желания… желания сделать со мной больное, страшное.

Я упираюсь руками в его грудь. Ладонь проскальзывает так резко, что собой срывает пуговицу. И я касаюсь горячей кожи Эмина.

Одергиваю ладонь как ошпаренная. И мое тело, отданное зверю на растерзание, начинают сотрясать рыдания. Тело, такое доступное и желанное для зверя. Эмин мнет его как пластилин. Руки сжимает под ребрами, двигается ниже.

Я оседаю на пол, скольжу по двери. Но он поднимает меня и вновь целует. Жадно и больно.

Эмин забывается.

И тогда я начинаю задыхаться. От его рук. От его поцелуев жадных. От страха происходящего.

Тело пробивает судорогой.

Я кричу как раненый зверь.

И Эмин просыпается. Просыпается.

Он глаза впервые открывает. В них — дикий омут. Безумие. Желание овладеть недоступным.

— Моя девочка… — выдыхает шумно.

Руки с тела убирает. Отшатывается от меня как от прокаженной.

Туман в глазах оседает. На его место приходит осознание.

Возвращается человек. Он просит прощения, а я дрожу как от лихорадки.

— Диана, прошу… Не плачь.

Эмин в растерянности. Он не находит слов, а мне слова не нужны.

Мама говорила, что я должна осознать одну вещь. Эмин — мой мужчина. Говорила, что, если я подход к нему найду, он мне звезду с неба сорвет. Все ради меня сделает.

А затем я вспоминаю Кристину. Невинную душу.

И понимаю: он не такой. Он жестокий и беспощадный. И оттого мамины слова кажутся сказкой. А мама — сказочницей.