Глава 76

А через час Эмин вернулся.

Не один.

Расплывчатым взглядом я поймала вторую пару ботинок — на них блестели белые хлопья снега.

— И все-таки я не понимаю, зачем вы возвращались в поместье. Сейчас там небезопасно, Сычев прячется где-то рядом.

Коля резко замолкает, увидев меня на полу. Кто такой Сычев? Неужели в сбежавшей группировке появился лидер? У Эмина и без того было достаточно врагов.

Я подняла глаза, встретив недовольный взгляд мужа. Он прошел мимо, погруженный в свои мысли. Взгляд Коли выражал полное недоумение, мои глаза говорили сами за себя.

Когда Эмин вернулся из кабинета, в его руках были белоснежные бумаги с черным шрифтом.

— Она должна подписать отказ, Коля.

— А если не подпишет?

— Тогда она больше не увидит свою дочь. А мальчика я все равно заберу. Поиграйте на чувствах, мне нужно ее добровольное согласие. Можешь идти.

Хлопнула дверь, Коля уехал к маме.

Эмин говорил о ней — холодно и жестоко.

Значит, сегодня они потребуют от мамы письменный отказ от ребенка. Из аргументов самые ударные: собственная дочь и безграничная власть Эмина. Мама подпишет, деваться некуда. Она, как и я, в полной неизвестности. Мы оторваны друг от друга, разлучены — так легче шантажировать и принуждать.

Некоторое время в квартире стояла гробовая тишина. Только тяжелое дыхание обоих выдавало всю боль и горечь. Когда я соглашалась стать женой Эмина, я не думала, что выхожу замуж за зверя.

— Маленькая, иди ко мне.

С меня ноль эмоций и пригвожденный взгляд. Все-таки у него красивые ботинки. Такие же черные, как его душа.

Не дождавшись от меня реакции, Эмин поднимает меня на ноги. Без предупреждения, заставляя тело дернуться в конвульсии. Он несет меня в ванную и старается не смотреть мне в глаза. Бросает грязную сорочку в мусорку и принимается мыть мое тело всевозможными гелями.

— Разве на этом геле написано, что им можно мыть тело? — отстраненно спрашиваю я.

— Конечно, — отрывисто бросает муж.

— А этот гель способен смыть горечь с погубленных душ?

Эмин не отвечает.

Лишь гневно поджимает красиво очерченные губы, заставляя ноздри сильно раздуваться, трепетать от обуревающих чувств. Его прикосновения вызывают во мне дрожь. Как тогда, в Сибири — вроде и стыдно, а вроде и деться некуда.

Стоишь, ждешь. Плачешь.

— Найди такой гель. Чтобы до души прочистил, — попросила я.

— Хватит, маленькая. Нет такого геля, выключи сарказм.

После воды муж вытирает мое тело досуха, в полотенце закутывает и сразу же к телу своему прижимает. Я дергаюсь от неожиданности, но тут же замираю.

Дергаться нельзя. Бежать не нужно.

— Не бойся, — шепчут его губы, — я не трону.

Но он трогает. Поглаживает, к себе прижимает, вдыхает аромат. Втягивает мой запах носом. Сминает в руках, пока его ноздри неспокойно раздуваются.

Я стою. Босые ноги утопают в ворсовом ковре — мягком, белом. Этот уют создала я. За год моего проживания на Батальонной из холостяцкой берлоги квартира превратилась в уютный дом.

Для домашней девочки ведь это самое главное — уют, любовь, один мужчина.

— Тебе страшно?

Я не лгу и отвечаю прямо. Равнодушно, без эмоций — они кончились навеки.

Эмин теряет самообладание. Мужчины не любят, когда женщины плачут или боятся их. Поэтому Эмин злится от собственного бессилия — не знает, что делать.

Если бы я сопротивлялась — дал бы пощечину.

Если бы я бежала — он бы поймал.

Если бы я изменила — он бы убил.

А я стою в его тисках — ни жива, ни мертва. И это хлеще слез и истерик.

Хлеще кнута.

Я всегда боялась задеть его зверя. Того, что сидит внутри Эмина и которого я старалась не будить.

Но сегодня я тронула его. Собственника, жестокого и беспощадного. Я задела его своими желаниями непозволительными, и эта ночь стала моей расплатой.

Прошли недели. В квартире стояла тишина и запаха пасты с мясом и грибами больше не было. Вообще никаких запахов не было. Ни мяса, ни рыбы, ни радости.

Я стала проводить дни и ночи в каминной. Эту спальню за Батальонной я полюбила больше остальных: здесь воспоминания меньше перчили и постель была всего одна — квадратная и короткая, посередине комнаты.

Эмин приходил лишь посмотреть на меня, но больше не трогал. Даже не целовал и не заставлял с ним спать. Четыре недели. Ровно четыре. Я сначала не понимала, почему он поставил себе такой срок, понимание пришло позже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Горько это все оказалось.

Слишком.

Настолько горько, что накануне я отрезала себе волосы.

Ощущать мужской взгляд, пылающий прежней — его особенной — любовью, стало невыносимо.

В этот день я сидела на балконе. Взгляд сиротливо уперся в темную реку, а волосы клочками валялись подо мной. Темные, красивые, густые. Как он любил.

— Зачем ты это сделала?!

Будь сейчас лето, я бы посчитала, что рядом громыхнул гром — таким диким казался голос мужа.

Он вернулся домой, а я посчитала, что моя стрижка останется незамеченной. Эмин теперь большой человек, у него много работы и недругов. Я знала, что группировка Анархиста развалилась на две части, и у второй, ратующей за Булата, выявился лидер. Эмину непросто, на него ведут охоту. И на меня, и на маму с ее ребенком.

— Твоя большая любовь минус мои волосы — равно маленькая любовь.

— Чего? — прищурился муж.

— Я посчитала, что без красивых волос ты станешь любить меня чуточку меньше, — предположила я.

Эмин возник передо мной — мрачный, недовольный — и перекрыл своим мощным телом черную реку. А раньше он иногда улыбался, когда улыбалась я.

Эмин схватил меня за подбородок, перенимая стеклянное внимание.

— Ты еще не поняла, Диана? Чуточку меньше не будет. Я буду любить тебя и красивой, и такой, во что ты себя порезала.

Я промолчала, а он сцепил челюсти и принес веник, собрал мои волосы в совок и отнес в мусорку. А что еще делать?

— Когда отрастут, больше не смей трогать мои волосы, — отчеканил он, — а теперь пойдем есть.

— Я не хочу. И готовить не буду.

— Я приготовил сам. Пошли.

Он схватил меня за руку, а на кухне усадил за стол. Передо мной появилась тарелка с кашей, а когда ее аромат добрался до носа, горло сжалось в спазме.

Я дернулась, инстинктивно прижав ладонь к губам. Спазмы не прекращались.

— Маленькая? — Эмин нахмурился, — тебе плохо?

Оттолкнув его руки, я сбежала в ванную. Успев включить кран с водой, я склонилась над унитазом.

Меня вывернуло наизнанку.

В считанные минуты.

— Диана, открой дверь, — услышала я приглушенный голос Эмина.

Я подошла к раковине и плеснула холодной водой себе в лицо. В голове было пусто. И равнодушно.

Я беременна?

На эту мысль я горько усмехнулась. Эмин, не дождавшись ответа, ушел, а я чуточку поплакала и после — почистила зубы. Когда-то я с любовью делала ему завтраки и звала красиво. Мой мужчина. Теперь язык не повернется на такую нежность.

Я выбралась из ванной ближе к ночи, ушла в каминную и плотно прикрыла двери. С тяжелой душой я забралась в кровать.

Сколько еще дней он позволит мне спать отдельно?

Что с мамой?

А с братом? Какой он? Какое имя дал ему Эмин?

Одни вопросы крутились в полной темноте. Я не спала, поэтому сразу услышала его приближение. Двери в каминную неспешно отворились.

— Эмин…

Я тихо выдохнула.

И зажмурилась.

Его шаги были тяжелыми. Медленными. Муж остановился в проеме. Распахнув глаза, во всполохах огня я увидела очертания оружия.

Мое сердце толчками гоняло кровь. Неустанно. Двадцать четыре на семь всю мою жизнь.

А сейчас вдруг остановилось. Перестало. Я тихо заплакала: он не простит мне Давида. Теми словами я убила его, ранила. Эмин пришел дать ответ и напомнить, что никому кроме него я принадлежать не буду.

Сегодня моя последняя ночь. Я слишком много знаю — ценный продукт, который непозволительно оставлять в живых.

Эмин обошел два кресла, зажженный торшер и приблизился к кровати. В его кулаке был пистолет, а на крепких бедрах красиво сидели спортивные штаны. Этот мужчина и сам очень красив, не будь еще он столь жесток.

— Ты не спишь, — не вопрос. Утверждение.

Я подвинулась, и небольшая девчачья кровать прогнулась под мужским весом. Сердцу ничего не оставалось кроме как работать дальше, пока работается.

Эмин лег рядом со мной, между нами покоилось оружие как гарнир, подаваемый к тарелке с горечью. Чуть шершавая рука коснулась моей щеки и нежно потерла ее, затем скользнула выше. Грубые пальцы захватили обкромсанные волосы.

Жаль, что он не смирился с моим новым обликом.

— С твоей мамой все хорошо. Она прошла реабилитацию в клинике, с ней работали лучшие психологи.

— Спасибо, — пролепетала я.

Он коснулся моей нижней губы, чуть оттянув ее. Я сжалась от откровенных прикосновений и перестала дышать.

Эмин недовольно замер, и его пальцы перестали наглаживать мою кожу.

— Ребенка назвали Камаль. Анна согласилась.

— Красивое имя.

Диалог не шел. Эмин хотел разговорить, а я боялась говорить.

Каждый замах его руки, чтобы вновь погладить мою щеку, сопровождался дрожью. Серым глазам это не нравилось.

Эта ночь была самой противоречивой. В каминной контрастировали самые разные чувства и вещи.

Любовь и страх.

Эмин и я. И оружие между нами.

— Я разбужу тебя рано утром, — сказал он решительно.

— Зачем?

Сердце создало первоначальный импульс. Кровь задвигалась по сосудам с новой силой.

— Я отвезу тебя к врачу. На осмотр.

Глаза защипало от невероятности происходящего. Я успевала лишь дышать, словно боялась, что Эмин вновь перекроет мне кислород. С запасом дышала, лишнего хватала.

— Значит, для этого ты ждал месяц? — выдавила я с презрением, — не понесла ли я от тебя? Так, Эмин?

Муж поморщился и холодно поднялся с постели.

— Если понесла, судьба моя ясна. А если нет, что ты сделаешь со мной? Ты продашь меня? Убьешь?

Не отпустишь точно. Не для этого растил.

Меня пробрала дрожь. Он теперь большой человек, и ему не нужны проблемы. Эмин развернулся на пятках и стремительно покинул каминную.

Эта ночь прошла как в тумане. Я не сомкнула веки — только смотрела на полыхающий камин и слушала неумолкающий треск дерева.

Я думала, между нами возможна любовь. Правда, сомневалась иногда, но упорно верила, что после смерти Анархиста все наладится.

Верила зря, стало только хуже: после смерти Булата родился го наследник, мою маму Эмин надежно спрятал, а меня насильно удерживает на Батальонной. Тайну, что стало с мамой Леной, Булат унес с собой в могилу, и это срывало Эмину крышу.

Самая величайшая мука — это не иметь возможность даже похоронить. Не знать, где спрятано тело. На то, что Лена может быть жива, Эмин даже не надеялся. Надежда — удел наивных, и в его глазах поселилась бездна.

— Собирайся, моя девочка.

Эмин пришел в семь утра, он велел не есть и не пить.

Я пригладила куски торчащих волос и в полной прострации нацепила на себя теплые вещи, лишь внизу вспомнив о том, что на дворе давно стоял март. В машине Коля вежливо поздоровался со мной, а Эмин сел рядом. В нос ударил запах мужа, я его никогда не забуду.

Меня привезли в частную клинику. Под конвоем меня подвели к кабинету. Гинеколог. Эмин не предохранялся в последний раз, поэтому не исключал возможность моей беременности, но даже если она произошла, то почему четыре недели он не прикасался ко мне?

— Доброе утро, — сухо поприветствовала незнакомый доктор.

— Для кого как, — я смерила ее острым взглядом.

— Проходите за дверь, раздевайтесь и ложитесь на кресло, — женщина проигнорировала мою колкость.

Я оглянулась: Эмин не собирался уходить.

Мы с тобой огонь и воду прошли, Эмин, а ты привел меня сюда. Заставил лечь на смотровое кресло, а сам все время, что длился осмотр, стоял за стеной и ждал вердикта.

Ты бы хотел, чтобы я была беременна?

Ты бы хотел. Ты говорил мне, что не отпустишь и другого любить не позволишь, поэтому выход лишь один. Беременность или… выстрел.

— Не плачьте. Я не делаю больно, — услышала я равнодушный голос человека, которому заплатили за безучастие.

— Делайте свою работу, — сухо отрезала я.

Я вытерла мокрые щеки и зажмурилась.

Было противно и мерзко от происходящего. Почему нельзя было просто обойтись тестом? Ты настолько недоверчив, Эмин?

Как только осмотр закончился, мне позволили встать и одеться. Все это время за дверью раздавалась тяжелые, нервирующие шаги — Эмин не находил себе места.

С непроницаемым лицом доктор стянула перчатки и вышла к Эмину, прикрыв за собой дверь.

Все происходило так, словно я здесь ничего не решаю.

Девочка без имени, которая, возможно носит наследника для хозяина города.

— Говорите. Она беременна? — глухо спросил муж.