Глава 9

Иса

Конечно, нормальные люди обычно стремятся поскорей выписаться из больницы. Но я свою выписку по понятным причинам оттягиваю до последнего. И в этом мне всячески помогает хороший мужик. Федор Измайлович Волков… Не знаю, за каким чертом ему понадобилось со мной нянчиться, но факт остается фактом. После той моей истерики в туалете он стал заходить ко мне по нескольку раз в день. То поесть что-нибудь притащит, то просто заскочит узнать, как мои дела. Иногда, когда у него хорошее настояние, он что-то рассказывает мне, притихшему, травит байки о войне, но чаще молча сидит на колченогом стуле и слепо смотрит в окно. Выглядит он, надо сказать, хреново. Впрочем, не мне об этом судить.

– Насчет твоей выписки…

– Да? – каменею, сжимая кулаки под простыней.

– Я должен это сделать, Иса. Ты уж пойми, пожалуйста.

Киваю. Обижать единственного человека, который ко мне отнесся по-человечески, конечно, не хочется. А что-то сказать – нет сил. Горло саднит, будто кто-то обмотал его ржавой колючей проволокой.

– Все нормально, – с трудом выдавливаю я. – Сейчас освобожу койку.

– Да погоди ты! Сядь… Не пыли. Я тут поговорил кое с кем.

– С кем?

– С заведующей детдомом. Она обещала, что я смогу к тебе заскакивать иногда. Ну, и что история с избиением не повторится…

Киваю и отворачиваюсь к окну, чтобы добрый доктор не видел моих злых слез. Знакомая ситуация. В детдом приходят многие, и многие обещают вернуться… Некоторые даже верят, что так и сделают. Но проходит время, жизнь берет свое, жалость притупляется, и уже никто не вспоминает о своих обещаниях. На самом деле мы никому не нужны.

– Ты слышишь меня, Иса?

– Слышу. Ну, вы это… Заглядывайте, конечно.

– Загляну, – обещает Федор Измайлович. – Вот теперь можешь собираться. За тобой подъедут к двум. И кстати, Иса, я ведь не вру. Там… теперь будет получше, да.

Наивный. Такой битый жизнью и такой наивный. Киваю, чтобы не расстраивать своего спасителя, и отворачиваюсь к стулу, на котором стопочкой лежит привезенная мне одежда.

Обещанное «получше» длится три недели. Но в каждом брошенном на меня взгляде я читаю, что это – не более чем отсрочка.

– Че, косоглазый, говорят, ты теперь девочка? – зубоскалят мне в спину. Понятия не имею, откуда они узнали о моей операции. Но слухи в этих стенах расходятся со скоростью лесного пожара. И очень скоро моя жизнь превращается в ад. Правду говорят, ожидание смерти – хуже ее самой. Напряжение такое, что я не могу спать, не могу есть. Я ничего не могу… Я весь – будто оголённый нерв. Может быть поэтому, когда меня в очередной раз подкарауливают, у меня окончательно сдают нервы. Я набрасываюсь на своих обидчиков, используя вместо заточки ручку алюминиевой ложки. И зубы.

Так я и попадаю в психоневрологический диспансер, где наверняка бы навсегда и остался. Если бы не девочка из снов. Вначале. А потом и подключившийся к делу Федор Измайлович. Вот кто сделал все возможное и невозможное, чтобы меня оттуда вытащить. Не бросил. Не обманул.

– И грамота вручается Исе Ильмановичу Кутаеву, – возвращает меня в реальность голос директора заповедника.

– А мне-то за что? Я же только приехал… – бормочу на ходу, пробираясь к обшарпанному президиуму.

– В качестве аванса! – скалит зубы Кутепов, пожимая мне руку.

– Спасибо за доверие, – растерянно гляжу на картонку в руках. Я – обладатель богатой коллекции наград такого высокого уровня, что на фоне их эта грамота, конечно, выглядит как насмешка. Но другие мужики, кажется, довольны.

– Ну, что? Можно считать, что с официальными мероприятиями покончено? – ударяет по ляжкам Кутепов.

– Ага…

– Тогда все по коням!

Праздник организован прямо на берегу озера, неподалеку от конторы. Я с удивлением разглядываю собравшуюся толпу. Кажется, на гуляние подтянулся весь поселок. А ведь Акай обещал довольно камерное мероприятие. Или я его неправильно понял…

Столы расставлены прямо вдоль берега. А над ними, между четырьмя высокими кедрами, натянуты гирлянды разноцветных флажков. На костре в огромном казане готовится плов. В ведрах дожидается своего часа мясо. Никто не халтурит. Каждый занят чем-то полезным. Кто-то накрывает на стол, кто-то режет овощи, кто-то нанизывает мясо на шампуры, а кто-то следит за тем, чтобы огонь в костре не погас. Из старого радиоприемника льется музыка. Народ весел и оживлен. Ждут Темекая… За время, проведенное здесь, я уже понял, что у местных тот пользуется огромным уважением. Без него в этих краях, кажется, вообще ничего не обходится. Если у кого-то случается беда – все идут к Акаю. На него тут едва ли не молятся. Кто построил дорогу до перевала? Акай. Кто закупил в заповедник новую технику? Акай. Кто поднимает свой вертолет, если кому-то из старожилов делается плохо? Акай. Кто участвует во всех спасательных операциях в горах? Ну, вы поняли… Конечно, я понимаю, что в конторе ждут, что я нарою на него какой-нибудь стоящий компромат, но пока с этим туго. Темекай умудрился найти общий язык со всеми. И каждый здесь за него горой. Я пока не выяснил, как с этим обстоит в регионе, но почему-то не сомневаюсь, что так же. Я и сам невольно проникаюсь к нему уважением… Он – редкий экземпляр, таких сейчас не встретишь. Акай подтягивается ближе к семи. И не один, а с Саной… Почему-то это я понимаю даже прежде, чем она выходит из машины. Мой внутренний радар настроен на неё удивительно чутко. Кажется, я улавливаю исходящие от этой женщины волны, даже когда нахожусь за несколько сот километров от неё. Это странно, но теперь она словно всегда со мной. И никуда мне от нее не убежать, не деться. Довольно парадоксальное чувство, ведь все наше общение, напротив, сводится к тому, что это я бегаю за ней. Как мальчишка… Меня тянет к Сане запахом, тревожным взглядом, плавными движениями, темными локонами, спадающими с плеч... Она – чужая. Но она моя.

И как это объяснить, я не знаю. Хотя бы себе объяснить…

Отступаю на шаг, в темноту. Под ногами мягко пружинит мох. Сана спрыгивает на землю. На фоне других женщин она выглядит как чертов Мазерати у ворот сельского клуба. Хотя ничего вроде бы для этого и не делает. Она даже оделась скромно. Как все. В простые синие джинсы и стеганую фуфайку. Но с таким же успехом она могла напялить на себя и мешок.

Прежде чем присоединиться к народу, Акай приобнимет ее за тонюсенькую талию и соскальзывает ладонью вниз по крутому бедру. Практически незаметный для других жест на меня действует как красная тряпка на быка. Бесит то, как он обращается с ее телом! Так, будто оно принадлежит ему даже в большей степени, чем ей самой. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы вернуть себе хоть немного самообладания.

Открываю глаза и наталкиваюсь на ее взгляд.

Она не может меня видеть. Я готов на это поспорить. Но что-то неведомое снова и снова притягивает нас друг к другу.

– Эй, начальник, что ты стоишь, скучаешь? Давай еще по одной?

Идем к столу. Туда же направляется и Акай с Саной. Здороваемся. Темекая встречают как самого дорогого гостя. И если обычно такое поведение выглядит неестественно и заискивающе, то сейчас сомневаться в искренности публики не приходится. Для него тут же освобождают местечко в центре стола. Оформляют тарелку с закуской и рюмку. Сане полагается аналогичный набор. Она благодарно улыбается женщинам и извиняется, что не смогла выбраться пораньше, помочь. Те отмахиваются – невелико дело. Сана здесь пользуется не меньшим уважением, чем Темекай. То, что она его любовница при живой жене, кажется, никого не волнует. Личную жизнь Акая в этих краях обсуждать не принято.

За столом завязывается обычный в таких случаях треп. Обсуждают все – от политики до недавно ожеребившейся чистокровки Петровича. По какой-то насмешке судьбы, мое место – по левую руку от Саны. Сидеть рядом с ней, дышать ей и не касаться – то еще испытание. Но я не могу уйти. Неизвестно, когда еще мне удастся послушать речи Акая и узнать, как тот настроен по отношению к действующей власти. Вот такой пьяный треп – как раз то, чего мне так не хватало, чтобы сформировать какое-то свое мнение об этом. – А ты чего, Семеныч, не пьешь?

– Так его, Акай Аматович, Людка за яйца взяла. Он теперь трезвенник!

– Страшная женщина, – пьяно подхихикивает Кутепов. Если до баньки он еще держится молодцом, то после – совсем мужика развозит.

– Не та женщина страшна, что мужика за яйца держит, Сережа. А та, что за душу его, – Акай делает хватательное движение рукой и с силой сжимает в кулак пальцы. А сам на Сану косится… Косится! – Пойдем, – велит ей. – Я тоже хочу попариться.

– Может, лучше не надо? После выпитого. Вредно…

– Вот девочка у меня, а? Все о здоровье моем печется. С чего, спрашивается? Да я и эти горы переживу, – смеется Акай. – Пойдем-пойдем. Так веничком тебя отхожу, что еще спасибо скажешь.

Я стискиваю пальцами край древней посеревшей от времени скамейки. В палец тут же впивается заноза. Плевать. К черту! Народ уже давно разбрелся по домам. Я тоже могу уйти. Встаю, как только Сана с Акаем отходит. И иду, куда глаза глядят. Спотыкаясь о корни, не помня себя от ревности. Кровь в ушах шумит. Сердце заходится. Какая же это пытка – знать, что она с ним… Вот прямо сейчас. Что он её… Ага, парит. Как же.

В темноте натыкаюсь на сплошную стену. Шел домой, а пришел к той самой бане. В отдалении звучат изрядно подвыпившие голоса. Я трясу головой, делаю шаг назад, но, притягиваемый, будто магнитом, тут же возвращаюсь обратно. Обхожу избушку и… В небольшом узком окошке предбанника они. Окно приоткрыто, и если хорошенько прислушаться, можно услышать…

– Ну, зачем? Почему здесь? Акай… Прекрати. Любой может увидеть!

– Ну, и пусть видят. Все знают, что ты моя…

Он кусает ее ухо и, стянув вниз полотенце, мнет высокую упругую грудь.

– Это и так все знают. Акай, ну, пожалуйста, давай дома… Я тебя прошу.

– Конечно-конечно. Ты только немножечко меня приласкаешь… И все. Ну, давай же. Возьми его. Помоги…

Каждое его слово в моей голове – взрывом. Я не могу на это смотреть. Я не могу уйти. Я боюсь, что ворвусь туда и…

Акай отступает на шаг. Разворачивает Сану к себе лицом. И укладывает ее ладонь на свой не эрегированный член. Может, возраст берет свое. Или так действует алкоголь. Но ничего не происходит, сколько бы она его ни ласкала. Все без толку. Сколько так проходит времени? Понятия не имею. Я застываю в безвременье, парализованный то ли смертельной болью, то ли такой же яростью. Я не понимаю, где заканчивается одно и начинается другое. Реальность вгрызается в меня голодной псиной. Каждый жест Саны, каждое движение – высекаются на подкорке. На его месте должен быть я.

– Все! Хватит… – Акай обхватывает глотку Саны лапищей. – Думаешь, я не понял, что ты меня опоила? За дурака меня держишь? Или думаешь, это тебя спасет? Так я тебя как угодно трахну… Куда угодно. Знаешь, сколько есть вариантов?

Знаешь… – трясет ее с силой и сжимает, сжимает пальцы…

Я отмираю в один момент. Несусь к входу. Толкаю дверь и укладываю Акая в одно касание. Он даже понять ничего толком не успевает. Неуклюже заваливается на Сану и стекает по ней на пол.

И вот тогда я фактически впервые вижу ее глаза. Стеклянные глаза куклы. Мне становится просто до жути страшно. Впервые настолько страшно. Страшно за неё…

– Ну, и какого черта ты творишь? Он же тебя за это убьет, знаешь? – она жутковато улыбается. Голая. С натертыми его стараньями сосками.

Я судорожно соображаю, как быть. Пожалеть? Она не простит. А если нет, то что тогда? Отыгрывать равнодушие? Но как, если у меня внутри… будто струны лопаются. И все звенит… звенит! Расходится по телу вибрацией.

И как никогда прежде хочется убивать.

– Акай ничего не узнает. Скажешь, что его развезло в бане, и все дела. Помнить он ничего не будет, – уверенно, насколько это возможно, говорю я и протягиваю ей полотенце, чтобы прикрылась. – Давай, одевайся. Позовешь мужиков. Они его дотащат до койки в конторе. Сана! Ты меня слышишь?

– Да… Да, конечно.

– Продержишься, девочка? Сможешь? – вырывается прежде, чем я успеваю осознать, что ляпнул. Сана каменеет.

– Никогда… Никогда, слышишь, не смей звать меня так. – Ее голос тих, но звучащая в нем ненависть просто сбивает с ног. Я телесно ее осязаю. Эту лютую ненависть…

– Не буду. Обещаю. Когда ты станешь моей, я придумаю что-то получше. А сейчас одевайся, пожалуйста. Пока нас не застукали.