22

РУСЛАН

Домой возвращался в подозрительно хорошем настроении. Впервые за долгие годы мне действительно хотелось оказаться в стенах своей квартиры. Я даже домом-то ее назвать не мог. Постоянные командировки, задания, полевые условия — вот, что я считал своим домом. Привыкший к постоянным разъездам, воспринимал собственную квартиру, как перевалочный пункт.

Каждый раз она встречала меня звенящей тишиной и настолько угнетающей пустотой, что выть хотелось. Но такова была моя жизнь последние пятнадцать лет. В городе я надолго не задерживался. Постоянно куда-то перебрасывали.

Сейчас, конечно, поспокойнее. Новая должность не настолько динамична и скаканья по горам не предполагает, зато ответственности в трое больше. Ответственность за пацанов, которые по ту сторону рубежа сейчас находятся, на моих плечах теперь лежит. Если не перед большим начальством, то перед собственной совестью, а она сквозь пальцы не смотрит и преследовать может долго, мне ли этого не знать.

И как-то не задумывался я о том, что настанет день, когда домой возвращаться захочется, когда встречать тебя будут не голые стены, а аромат домашней пищи и радостное «дядя Руслан». Пацаненок Настин не по годам смышленый оказался, серьезный такой, вдумчивый.

Эдакий маленький мужчина, защитник. Замечал иной раз, как приглядывается ко мне, косится своими глазёнками огромными и на Настю взгляд переводит, а потом снова за мной наблюдает.

В первое время от сестры не отходил в моем присутствии, не доверял до конца чужому дядьке, пусть и задабривал его этот дядька всякого рода подарками, а все равно бывало, волчонком малыш на меня смотрел, подозрительно так. Особенно, когда Настя грустила, а грустила она часто.

И не сказать, что я к этому совсем не причастен был, причастен — главная роль, мать его. В один момент поймал себя на мысли, что привязываться начинаю, детей всегда, как что-то абстрактное воспринимал, о своих никогда не задумывался, незачем мне было, задумываться.

Служба и пацаны — вот и вся семья. И шарахался потому от Насти и мальца ее, ночами пропадал, домой только поспать приходил, иногда пожрать, если было что. К тому что Настя готовила старался больше не притрагиваться, не для меня мудака девочка у плиты стояла, пусть и оставляла она на меня порцию, которую ей непременно доедать приходилось. А мне кусок в горло не лез, несмотря на запах, от которого слюнки текли и желудка сворачивался. И вот так избегал, хамил до дня того проклятого, когда переборщил, сильно. Как лучше ведь хотел, чтобы задумалась, чтобы очки свои розовые сняла и увидела, какой я мудак, чтобы смотреть перестала так, по-особенному, тепло что ли.

И все я понимал, что мудак, что староват для нее. Кому-то эти семнадцать лет разницы сущей ерундой покажутся, а для меня это целая жизнь и на эту целую жизнь я девчонки старше. И не было никаких точек соприкосновения, просто не могло быть, повторял это как мантру, то и дело напоминая себе, что все это закончится и отпущу девочку с богом. Пусть живет и жизни своей радуется. Найдет может кого и обо мне мудаке не вспомнит даже, а я буду продолжать вести привычный образ жизни: работа, сон, еда и снова работа.

Только планы мои по херам пошли, потому что ни хрена я не сдержался, кобель великовозрастный, не смог просто, когда она такая открытая и настойчивая…А потом утро это и ее: «Всего лишь секс», а ни хрена подобного, девочка. Я давал тебе шанс уйти, всеми силами гнал тебя от себя подальше, сама не ушла. Теперь поздно.

Совесть наперекор с разумом кричали, что ошибку я делаю и то, что творю — неправильно. Потому что аморально это — спать с дочерью той, которая жизнь тебе нормальную обеспечила, дала шанс человеком стать, подняться. Тупо до маразма в девчонку малолетнюю вляпаться в свои-то тридцать шесть. Не по годам, да и не по статусу тебе, полковник, членом думать, да вот только мозг в этот раз с ним солидарен был.

К дому уже подходил, когда зазвонил телефон и на экране фотография Насти высветилась. Сразу напрягся. Не звонила она мне обычно.

— Да, Настя, — старался мягче, а все равно как-то грубовато вышло.

— П..привет, — беспокойство в ее голосе заставило мне прибавить шаг. — А ты сейчас где?

— Подхожу уже. Что-то случилось? — в подъезд влетел практически, лифта дожидаться не стал, сразу направился к лестнице.

— Нет…то есть да…

— Настя, говори уже, — рявкнул в трубку, чтобы в себя пришла. Обычно срабатывало. Парадокс какой-то: спокойно с ней говоришь, так она заикаться и тушеваться начинает, а стоит чуть голос повысить, как тут же зубки прорезаются.

— У Миши в группе сегодня карантин объявили, ветрянка. Я не знаю, болел ли ты… — последняя ее фраза прозвучала, когда я ключ в замочной скважине повернул. Стоило открыть дверь и в нос уже привычно ударил запах еды. Настя меня в коридоре встречала. Глаза испуганные, и телефон все еще к уху прижат. А у меня отлегло, аж ноги задрожали. Пришлось на пуфик, стоящий у двери, опуститься, дыхание перевести. Чуть до инфаркта меня не довела. Ветрянка, блин. Нормально? Я уже наряд вызывать был готов, а она беспокоится о том, болел ли я ветрянкой. Дурдом. И во что моя жизнь превратилась?

— С тобой все нормально? — она подошла ближе и посмотрела на меня неуверенно.

А у меня сил говорить не было, просто притянул ее к себе, рывком усадил на колени и впился в губы. Блядь. Она, конечно, упираться начала, ладошками в грудь толкнулась, только силы у меня больше и опыта тоже.

Целовал ее, как в последний раз, оторваться не мог. Потому что зараза мелкая мне после той ночи устроила бойкот и целибат. Обидел я ее и разве ж я отрицал. Было за что. Заслужил. Не подпускала меня к себе, а я и не настаивал, улыбался только, когда она, краснея взгляд отводила и как огня шарахалась, стоило мне к ней прикоснуться. Случайно, конечно.

— Ну что ты делаешь, — я расслабился, а она тут же этим воспользовалась, толкнула меня неожиданно и подскочила на ноги. — Я же с тобой поговорить хотела, это ведь серьезно. У Миши в группе двое ребят заболели, он тоже мог заразиться, если ты не болел…

— Болел я, Насть, болел. Десять мне было, как сейчас помню, весь в зеленке тогда ходил, у нас тогда пол детдома в боевом окрасе ходили, — вздохнув шумно, поднялся и снова притянул к себе эту упрямицу. Обнял крепко, вдыхая ее запах. Наконец-то, бля. И она в ответ меня обняла, своими тоненькими ручками и носов грудь уткнулась. Малютка такая, чуть надавить и сломается.

— Иди тогда руки мой и переодевайся, сейчас есть будем, — выскользнула из моих объятий и тут же исчезла на кухне. Командирша.

На кухне появился, когда, Настя практически закончила накрывать на стол. Мишка уже за столом сидел. Сегодня встречать меня не выбежал, видно, Настя запретила. Мало ли. И что сделать собиралась? Вытолкать меня из собственной квартиры? Смешная.

— Дядя Руслан, — глаза мальца загорелись, стоило мне появиться, он уже хотел со стула спрыгнуть и ко мне побежать, но наткнувшись на суровый взгляд сестры, передумал и поутих.

— Ну как дела? — улыбнулся пацану и протянул руку, которую тот важно пожал, вкладывая в это действие всю свою силу.

— Хорошо. А у нас садике калантин, представляешь. Лешка и Ванька заболели, — затараторил малыш, а я все никак не мог перестать удивляться тому, насколько по-взрослому она разговаривает.

— Не калантин, а карантин, — поправила его Настя. Букву «Р» малыш выговаривал хорошо, путался иногда только в незнакомых словах.

Смотрел на этих двоих и улыбался, как идиот.

— Кушай, — Настя поставила перед ним небольшую чашку с борщом, в потом и передо мной. Готовила она так, что пальчики оближешь. Я как-то сам себе даже позавидовал, пока за обе щеки уплетал борщ с котлетами. Так вроде по-простому, обычная еда домашняя, а я вот в этот самый момент и понял, что ни за что бы ее даже на самые дорогие блюда не променял.

Не помнил уже, когда обо мне последний раз кто-то так заботился, чтобы по-домашнему, без ожиданий и упреков. Да никто в общем-то. И ведь обиженна на меня, злится, а каждое утро я неизменно находил завтрак на плите и контейнер с едой. Было в этой ее ненавязчивой заботе что-то по-детски наивное, а я как идиот лыбу давил и контейнер этот с собой каждое утро на работу тащил.

На меня пацаны, как на придурка смотрели, когда я обеду из ресторана, предпочитал незатейливое блюдо теперь уже совсем не фиктивной жены. А мне похрену было, чего они себе там думаю, вот похрену, потому что знал, что за всей их спесью кроется ничто иное, как зависть.

— Дядя Руслан, а ты поезд соберешь? Ты обещал, — с набитым до ушей ртом, напомнил мне о данном обещании Мишка. Не мог я пацану отказать, ни в чем не мог. Он на меня смотрел со своей этой непосредственностью детской, не просил в общем-то ничего, разве что мяч иногда погонять, да игрушку очередную собрать. Не избалованный малыш, меру знал, за собой сам убирал, золото, а не ребенок.

— Миша, сколько раз говорить, нельзя разговаривать с набитым ртом, — Настя покачала головой.

— Соберу, раз обещал.

После ужина отправил Мишку в комнату, пообещав, что приду, а пока пусть сам начинает. Его долго уговаривать не нужно было, глаза загорелись и рванул, только пятки сверкали. Убедившись, что малыш смылся с поля зрения, закрыл дверь и щелкнул замком.

— Ты чего? — Настя тут же вздрогнула, услышав характерный щелчок даже сквозь шум льющейся воды. И вот здесь меня окончательно заклинило. Подошел ближе, молча выключил воду и двинулся на жену, а потом и вовсе подхватил, и посадил на стол. Она, не ожидая от меня активных действий, даже сообразить ничего не успела, только охнула, когда я развел стройные ножки и строился между ними.

— Долго бегать еще будешь? — спросил, схватив ее за подбородок. Черт. Красивая такая. Домашняя. В своей мешковатой футболке и шароварах, а я все равно ее хотел так, что во рту пересыхало, а член, призывно дернувшись, болезненно упирался в ширинку.

— Сколько надо, столько и буду, — зашипела кошечка и коготками в грудь мне вцепилась. Сильно. До боли. Не будь на мне футболки, разодрала бы кожу. Темпераментная моя девочка. И я поплыл.

Набросился на ее губы, целовал, не позволяя оттолкнуть, буквально трахал ее языком, пока руки скользили по изящному тонкому тельцу. Одной рукой сжал небольшую грудь, ловя губами стон своей девочки. Да, вот так. Хватит уже сопротивляться. Хочу, как тогда, в ту ночь, чтобы кричала, царапалась и кончала, долго и громко. Второй ладонью провел по впалому животику и скользнул под резинку штанишек. Настя дернулась, чуть приходя в себя, оттолкнуть попыталась, только кто бы ей позволил. Упиралась врединка, а возбуждение все равно скрыть не удалось.

Отодвинул полоску трусиков и погладил сочащиеся влагой губки, развел их, коснулся набухшего клитора, и малышку дугой выгнуло. Пальчики на моей груди сомкнулись, сминая футболку и не выдержав, вердинка застонала в голос, отдаваясь в мою власть. А я продолжал гладить, водить пальцем размазывая влагу, кружил по чувствительному местечку и с ума сходил от того насколько она готовая для меня.

— Давай малыш, у нас времени не много, — под ее стон, утонувший в поцелуе, проник в нее одним пальцем, одновременно потирая клитор. Пара рваных движений и Настя, застонав еще громче, закатила глаза и затряслась в моих руках, сжимая меня внутри. Она кончала громко и красиво, пока я дымился от возбуждения, мечтая заменить пальцы на член. Потому что с моим темпераментом просто невозможно обходиться без секса, а я уже неделю на сухом пойке и нихрена это на здорово.

— Ты…ты… — задыхаясь, она прижалась к моей груди, продолжая пальчиками сжимать мою футболку.

— Да, Настя, я. И сегодня ночью ты от меня не сбежишь.