Глава 42

«Слабым агентом» оказалась девица двадцати восьми лет. Собственно, она и не была агентом в прямом понимании, просто завербованная гражданская, имеющая доступ даже не к теме лабораторий, и, тем более, не к ключевым фигурантам, а скорее к их… яйцам.

Хелена Кроу, рыжеватая, не в меру самоуверенная уроженка Блетчли — одной из северных провинций Британии, занималась шугарингом, в том числе и интимным. Она держала свой салончик почти в самом центре Лондона, местечке престижном, привлекающим даже не качеством услуг, а понтами. Что ж, люди везде одинаковые, да. Особенно когда это касается больших городов.

Конечно, в столичную струю Хелена попала далеко не сразу. Сначала была череда местечек южнее и перспективнее родного Блетчли, потом окраина Лондона и его уютные, но всё ещё недостаточно богатые спальные районы. А ещё были амбиции, так свойственные большинству провинциалов — найти спонсора и покорить столицу сиянием его, теперь уже своих, миллионов.

Чтобы ходить по дорогим клубам, знакомиться, трахаться, разочаровываться, не унывать, снова ходить по клубам и трахаться, охотясь на того самого мифического спонсора, Хелене приходилось очень много работать. На это и ушла вся юность, начиная с шестнадцати лет. В итоге, к своим двадцати восьми светскую тусовку она так и не покорила, но на популярный салончик в центре столицы насо… наработала.

— Но всё равно всё было очень нудно, пока я не поняла, что нужно быть не как все! — увлечённо рассказывала она Гордееву, не забывая сверкать стройным бедром в разрезе юбки. — И тогда я стала принимать клиентов в особой полупрозрачной форме…

Гордеев слушал всё это и печально охреневал — вот эта Хелена, по легенде, теперь его женщина. И жить ему с ней в одной квартире, держать за руку на людях, а в случае необходимости демонстрировать и ещё большую близость. Бессрочно. Ну то есть — до победного.

Ну как так-то?!

Плюсом было то, что через неё действительно возможно было ненавязчиво вклиниться в тот самый узкий круг некоторых её клиентов — лиц, оказавшихся причастными к координации логистики «внешних пунктов», как назывались у них лаборатории, размещённые на территории других стран. И эта возможность стоила того, чтобы сцепить зубы и слушать трескотню пустоголовой, но по-своему хваткой девицы — нужно было понять, как себя с ней вести, на чём строить внешнюю картинку отношений.

Их знакомство было организовано в Лондонском реабилитационном центре, куда «сбежал» от своей бывшей конторы Гордеев. Для этого, в ту пору пока он, готовясь к делу, отлёживался ещё в России, Хелена здесь, в Британии, начала волонтёрить в реацентре. Там в нужный момент и повстречались.

Со стороны всё выглядело весьма натурально — он реампутант, прошедший повторную коррекционную ампутацию, на этот раз от середины голени, с целю формирования правильной культи под бионический протез, она — добрая женщина, несущая страждущим внимание и заботу. Случайное знакомство, общение, дружба… Любовь. Словом — судьба! И вот, через четыре месяца регулярного общения, Гордеев прямо из клиники переехал к ней. На этом вводная часть дела подошла к концу, начиналась работа.

И сразу же всплыла первая сложность — несмотря на то, что единственной мотивацией сотрудничества с Конторой для Хелены были деньги, она, видимо проникнувшись собственной миссией, начала дико переигрывать, домогаясь Гордеева. И если наедине он ещё как-то ставил её на место, то на людях приходилось терпеть и даже подыгрывать — через мучительную тоску по той единственной, о которой мог думать всерьёз, и не дающем покоя вопросе: чей ребёнок?

Этот вопрос доводил до отчаяния. Конечно, Гордеев сделал всё что мог для того, чтобы беременности не случилось, но… Выходило так, что либо Славка сразу же после его предательства, на волне обиды и боли забылась с Коломойцем, либо произошло то, о чём твердят врачи: ни один метод контрацепции не даёт стопроцентной гарантии. Во второе почему-то верилось больше. Наверное потому, что думать о первом было невыносимо.

Это, пожалуй, глупо, но представить себе Славку, из мести пускающуюся во все тяжкие Гордеев не мог, даже насильно заставляя себя снова и снова возвращаться к тому, что она, должно быть, испытала, когда узнала, что он её предал. Ощущая всю глубину её боли и отчаяния, зная её вспыльчивый характер и скоропалительность в принятии сумасбродных решений… Да ей вся статья была кинуться к мажору за утешением!

Но всё равно не верилось. А поэтому ещё невыносимее было понимать, что если этот ребёнок действительно его, каким-то невероятным чудом зачатый сын, то, находясь здесь, в Британии, он с каждым днём и каждой минутой всё безнадёжнее теряет и его, и Славку. Если уже не потерял — уж очень счастливыми они казались на том фото.

Особое отчаяние вызывала невозможность дать о себе знать или сунуться со сбором дополнительной информации. Вообще никакой возможности. Тем более сейчас, когда каждое его действие и каждая ниточка внешних связей придирчиво проверялись врагом.

А тут ещё эта Хелена!

— Котик, ты спишь? — мурлыкнула она однажды, присев на край его кровати.

Они спали в разных комнатах, и Гордеев проснулся ещё в тот момент, когда она приоткрыла дверь его спальни, и теперь лишь делал вид что похрапывает, надеясь, что девица уйдёт. Но напрасно.

— Котик… — подползла Хелена ближе, замешкалась… и коснулась его плеча губами. Выждала ещё пару секунд и запустила руку под одеяло. Сразу к яйцам. Видимо профессиональная привычка.

— Чего тебе? — перехватил её запястье Гордеев.

Она ойкнула, нервно рассмеялась.

— Ты напугал меня! — И, решив видимо, что на этом прелюдия окончена, полностью скользнула к нему под одеяло.

— Какого хрена?! — дёрнулся от неё Гордеев.

— Что-то не так? Тебе разве не нравится? — рассмеялась Хелена и сбросила одеяло на пол.

Гордеев выругался и, суетливо прикрутив протез, вскочил с кровати.

Глупая ситуация, и сам он выглядел в ней полным дураком, но, учитывая, что Хелена лежала перед ним абсолютно голая, а у него вот уже почти полтора года не было секса, нервничать было от чего. Голова одно, а тело, инстинкты и гормоны — другое. Само по себе.

Замешкавшись, схватил подушку, прикрыл тяжелеющий пах.

— Ты девственник что ли? — игриво, оставляя между пальцами лишь твёрдо вставшие сосочки, сжала груди Хелена. — Или праведник? Да брось, — томно протянула к нему руку, — ты же хочешь, видно же.

— Иди к себе!

— Конечно пойду, — мурлыкнула она, — но сначала… — и призывно развела колени: — Приласкаешь меня, котик?

— Конечно, блядь… — с рыком отшвырнул Гордеев подушку. — С удовольствием!

Кинулся на неё, сгрёб в охапку. Девица охнула, кокетливо захихикала… И только потом до неё дошло, что он, матерясь и хромая, грубо волочит её из комнаты.

— Эй, ты… — попыталась возмутиться она. — Дикарь, ты что творишь?

Вместо ответа Гордеев запихнул девицу в ванную комнату, прямо душевую кабину, и включил холодную воду. Хелена завизжала, но он продолжал поливать, пока она не сжалась, осев на пол в уголке и не заревела от злого бессилия.

— Держи, — выключив наконец воду, кинул ей полотенце Гордеев. — И на будущее — когда я хочу трахаться, я сам прихожу. А если не прихожу, значит, не хочу, и каждая твоя подобная выходка будет заканчиваться как эта. Ясно?

— Идиот! — кутаясь, зло прошипела она. — Вы сами сказали, что для всех мы должны быть в отношениях, что даже сомнений возникнуть не должно! Я всего лишь пытаюсь сделать как лучше! Как мы будем изображать пару, если у нас на лбу написано, что мы оба сто лет, как не трахались?!

Гордеев же просто ушёл. В груди кипела такая злость, что хотелось разнести к чёрту всю комнату, но он лишь открыл балкон, подставил лицо туманной измороси.

Самое хреновое, что Хелена была права. Агент под прикрытием обязан делать всё, что способствует укреплению его легенды, в том числе и спит с теми, с кем считает целесообразным уложить его руководство. Во многом из-за этого он и ушёл во внештатники. С Лариской же в этом плане было проще — во-первых, она и сама была внештатная, а во-вторых — она была нормальная гордая русская баба. Стоило отказать ей один раз и дальше она сама держала дистанцию и, хотя и ревновала иногда, но всё равно понимала границы. А Хелена… Она была просто сексуально озабоченной стервой, не знающей слова нет. Но что хуже — его собственное голодное тело тоже реагировало на неё. Мимо мозга. Просто кобель и течная сучка, и, соответственно, всё остальное лишь вопрос времени. И видит Бог, Гордеев никогда не был святошей… Но теперь от самой мысли, чтобы войти в новые отношения, а это, учитывая совместное проживание, по сути, были бы именно новые отношения «а-ля семья» — воротило. Поэтому, нужно было срочно что-то решать.

Вернулся к комнате Хелены, постучал.

— Какого тебе ещё чёрта? — зло откликнулась она, но дверь открыла. — Неужели передумал?

— Сколько ты получаешь за сотрудничество с нами?

— Какое тебе дело? — насторожилась девица. — Я свои договорённости выполняю в полном объёме!

— Я буду платить тебе столько же сверху, за то, чтобы ты держалась от меня подальше. И, судя по счетам в коридорной тумбочке, предложение тебе очень даже актуально.

Она растерянно молчала, Гордеев кивнул:

— Вот и хорошо. С этого момента инициатива всегда и везде только за мной. Я сам знаю когда и что делать, а ты просто выполняешь. Без самодеятельности. Доброй ночи.

— Я не понимаю, что не так? — крикнула ему в спину Хелена. — Если мы всё равно живём вместе, если нам всё равно изображать отношения, то почему бы не пользоваться моментом?

Гордеев остановился. А действительно — почему нет-то? Что его держит? Тем более, что тело реагирует более чем банально.

Как-то не к месту вспомнился вдруг Бадрун с его обетом. Двадцать лет молчания, всегда и везде, без свидетелей и контролёров, а только потому что для него самого это было важно.

— Просто… — Сердце вдруг заколотилось, словно ему вкололи лошадиную дозу адреналина. Наверное, такие по-детски наивные, но глубокие по сути решения свойственны тем, у кого кроме надежды на чудо не осталось больше вообще ничего. Вот пусть так и будет — обет в обмен на чудо. И если он, подобно отшельнику, выдержит аскезу воздержания до самой встречи со Славкой, как бы долго ни пришлось ждать, то, когда они наконец встретятся, совершенно точно окажется что для них ничего ещё не потеряно. И сын его. Кровный! — Просто дома, в России, у меня есть любимая женщина и ребёнок. И они меня ждут.

— И что? — возмутилась Хелена. — Причём тут они там, если не известно насколько всё это затянется здесь? И при этом я даже не могу завести любовника вне нашей долбанной пары! И что прикажешь делать?

— Ну… Купи вибратор, — пожал плечами Гордеев и, круто развернувшись на здоровой пятке, пошёл к себе. — Только бесшумный, пожалуйста.

— Ладно, чёрт с тобой… Я беременна!

— То есть? — замер Гордеев. Обернулся. Хелена смотрела на него со злым вызовом, но по тому, как нервно стиснула себя руками, было понятно — не врёт.

— Та-а-ак… И кто отец?

— Никто. Один придурок из прошлой жизни. Так получилось, мы случайно переспали, я не планировала. И тем более не думала залетать. Но уже второй месяц пошёл, скоро станет заметно.

— Придурок в курсе?

— Смеёшься? Нет конечно!

— А куратор?

— Нет. Я тебе первому сказала. Но это же не помешает моей… работе, правда? Ну подумаешь ребёнок, мы же типа настоящая пара! Это, наоборот, только нам на руку!

— Знаешь, Хелена… — закипая, прорычал Гордеев. — То, что мы типа настоящая пара не значит, что ты можешь вешать на меня чужого ребёнка. А ты именно это и собиралась сделать, так ведь? Потому что, вопреки всем инструкциям, имела связь на стороне в период уже текущей операции и теперь тупо испугалась, что тебя отстранят и прекратят платить. Так?

А она лишь фыркнула и захлопнула перед его носом дверь. С-сучка.

Но надо отдать Хелене должное, её пробивная, местами беспардонная натура, хотя и донимала лично, но играла на руку Делу. Первая «случайная» встреча Гордеева с одним из нужных людей произошла уже через две недели после переезда из реацентра. Затем был второй и третий человек.

Фигуранты эти хотя и занимали хорошие должности и были полны чувства собственной значимости, но, по сути являлись мелкими, падкими на лесть и корысть сошками.

Череда встреч за стаканчиком виски, пьяные разговоры о политике, Гордеевские остро-негативные, замешанные на личной жгучей обиде высказывания в адрес России и её правительства, пара-тройка «слитых» фактов из работы своей бывшей конторы… и на него обратили внимание. В компании стали появляться другие «случайные» люди, которые вели разные «случайные» разговоры на «случайные» темы. Гордеев понимал — процесс пошёл, и теперь его проверяют и прощупывают, наводят справки. И сейчас крайне важно было окончательно стать своим. В доску. Любой ценой…

Поэтому, по директиве из Конторы, в конце лета состоялась маленькая, узким кругом, свадьба Гордеева и Хелены, на которую были приглашены лишь парочка её подруг и почтенные семейства фигурантов. Потом начались все эти семейные вылазки на барбекю, гольф на заднем дворе частных домовладений, пешие и конные прогулки в пригороде. Улыбочки, сюсюканье и необходимость улыбаться и сюсюкать в ответ.

Так минуло лето и осень. И как же Гордеев устал! Иногда выть хотелось от невыносимости этого болота! В происходящем не было хитрых ходов, концентрации внимания и опасности. А чтобы двигаться по цепочке дальше в схему, нужно было просто быть одним своих добрых знакомцев и терпеливо ждать нужного часа, день за днём растрачивая себя на тех, от кого тошнило.

…А в это время, где-то там, за тысячи километров отсюда, жила Славка с малышом — его любимая птичка и её птенчик, которого Гордеев упрямо ощущал своим. Он дико скучал, переживал за них и постоянно видел во снах, и только это было единственным просветом в засасывающей его трясине.

В январе двадцать первого года Хелена родила мальчугана, и по легенде он был сыном Гордеева, со всеми вытекающими в виде игры в папашку на публику. Что ж… Это раздражало, но не было самым худшим, учитывая, что сам Гордеев вошёл в очередную фазу операции, когда им наконец-то заинтересовались действительно большие люди.

Ещё полгода дотошных проверок, полной изолированности от любых внешних контактов, осторожных подкатов и выверенных предложений… и вот, к концу лета, его наконец-то «завербовали» С этого дня Гордеев окончательно стал «предателем», и сука-жизнь в любой момент могла вывернуть так, что для родной страны он предателем бы и остался. Навсегда.

Потекла другая жизнь, хождение по краю. Люди, окружающие Гордеева теперь, разительно отличались от тех придурковатых исполнителей, с которых началось его внедрение. С этими недостаточно было просто побухать и похаять Россию-матушку, чтобы сойти за своего. Эти фильтровали базар и требовали конкретики, отчего Гордееву приходилось постоянно и всюду лавировать, в каждом их действии и слове подозревать подвох, контролировать каждый свой вздох и слово, думать исключительно на английском и даже видеть английские сны — во избежание смысловых разночтений. И это было уже далеко не болото.

Единственная редкая связь с Конторой происходила теперь исключительно через «любимую жену» Хелену, простую владелицу салона по общипыванию высокопоставленных мудей. Всё-таки Бирюков молодец, и это изначально было большой удачей, привлечь к сотрудничеству именно её — сточки зрения и конспирации, и наличия неформальных связей.

В таком диком напряжении прошёл сентябрь, а за ним и октябрь, открывший перед Гордеевым очередную дверь — теперь большую часть времени он находиться на Западе страны, в закрытом исследовательском центре, где его готовили к биологической диверсии на территории России. Учили смешивать некие жидкие компоненты и при помощи подручных средств обеспечивать выращивание патогена в бытовых условиях. Спустя две недели после посева в специальном контейнере, патоген нужно было доставить на точку и залить в вентиляцию какого-то крупного торгового центра. Адрес, схему воздуховодов и план помещения Гордеев должен был получить уже на месте.

Одновременно с этим, он проходил обработку и по «повышению личной мотивации», а по-русски говоря — подвергался промывке мозгов. Для своих хозяев он был лишь пешкой, фанатичным врагом своей бывшей Родины и её правящей верхушки. Жертва усиленной антироссийской пропаганды. Зомби с полным отсутствием критического мышления. Универсальный солдат, умеющий и убивать, и выживать, и готовый везти смертельную заразу даже в собственном теле — лишь бы послужить делу уничтожения ненавистного народа.

Тут-то Гордееву и пригодились в полной мере долгие часы занятий с Доком — по программам НЛП и общей психологии. По больше части он видел, как с ним работают, понимал какие используются приёмы и какую ответную реакцию ждут. И подыгрывал. Но было и что-то такое, что он упускал, и лишь замечая в себе какие-то изменения, пытался справиться с ними самостоятельно — на чистой логике и опыте.

Это была сложнейшая, въедливая работа, забирающая все силы и время… Но не приводящая к главному результату — доступу к документации. А доступ был нужен, причём срочно — в центре явно шла подготовка к чему-то гораздо более масштабному, чем точечные распыления патогенов. Возможно, даже, к биологической войне.

Гордеев докладывал об этом в Контору, в ответ получал приказ сделать невозможное, но раздобыть больше информации, и знал наверняка, что где-то там, в мозговом центре Российской контрразведки, сейчас скрупулёзно сплетались тончайшие ниточки информации из разных источников, от таких же как он агентов, делались выводы и принимались ключевые решения… Но здесь, на месте, собственные усилия казалась до отчаяния мелкими и бесперспективными. А время давило.

Между тем, правление исследовательского центра располагалось здесь же, на закрытой территории, и сюда периодически наезжали целые делегации в бронированных джипах, грузились ящики, развозилась секретная курьерская почта. И эта возня с каждым днём становилась всё заметнее.

В первых числах января Гордееву поступило указание явиться в тренировочный павильон для тестовых испытаний. На месте он обнаружил ещё с десяток таких же, как как сам, наёмников разных национальностей. Это не удивило, но оглушающе придавило пониманием масштаба проблемы — едва лишь выпадет из ячейки один, путь даже сам Гордеев, как на замену ему тут же встанет другой. Либо все они разъедутся по объектам одномоментно, и это будет уже не единичный случай, а массовая биологическая диверсия. И выход лишь один — отсекать гидре не щупальца-исполнителей, но бошку. Во что бы то ни стало. Пока не поздно.