Глава 102

Роман

7 лет спустя

Голова трещит адски. И все перед глазами плывет к чертям. Отшвыриваю чертежи в сторону и нажимаю на кнопку.

— Марго, принесите, пожалуйста, крепкий кофе. И таблетку от головной боли, — помедлив, прошу я.

— Сейчас, Роман Александрович.

Откидываюсь на спинку кресла и разминаю затекшую шею. Гребаный проект с корейцами не дает расслабиться уже вторую неделю. Если так пойдет и дальше, то я точно двину коней.

— Роман Александрович, это я, — в кабинете появляется Марго.

Болезненно морщусь, потому что стук ее каблуков о плитку кажется сейчас самым мерзким звуком на свете.

— Кофе, вода, таблетка, — ставит передо мной поднос, нарочно засвечивая декольте с выгодного ракурса.

— Отлично, — запиваю колесо и вопросительно смотрю на свою секретаршу.

Она не спешит уходить. Стоит, хитро улыбается.

— Ваша мама звонила, просила напомнить насчет следующей пятницы.

— Помню.

— Шея болит, Роман Александрович? Может, сделать массаж?

— Идите домой, — поворачиваюсь к компьютеру и открываю корпоративную почту, ясно давая понять, что на сегодня она свободна.

— А вы? — слышу шелестение костюма, а затем чувствую пальцы на своих плечах. — Нельзя же столько работать. У вас вон и тени под глазами уже залегли. Совсем себя не щадите, а отдых… он необходим! Недавно на курсах нам рассказывали…

— Так, — я отставляю кофе и поворачиваюсь к ней.

Она улыбается еще шире и бесцеремонно прислоняется своей пятой точкой к моему рабочему столу.

— Роман Александрович, можно я буду честна с вами? — кокетливо выставляет ногу вперед, демонстрируя ажурные чулки.

Ну все уже засветила, что могла, ей богу.

Вскидываю бровь.

— Вы мне очень нравитесь. Вот прям очень, — произносит с придыханием и начинает расстегивать пуговицы на рубашке.

Твою-то мать…

— Только о вас и думаю дни напролет, — томно заявляет соблазнительница.

— Жаль.

— Эм… что?

— Я говорю жаль, что ваша голова занята мыслями, не касающимися дел «Беркутстроя». Мне казалось, что вы — профессионал своего дела.

— Конечно, я… профессионал, — в ее голосе звучит обида. — Я всего лишь…

— Маргарита, если вам по-прежнему дорого место в нашей компании, — устало перебиваю я, — застегните блузку, которая явно вам не по размеру, наденьте пиджак и отправляйтесь домой. В понедельник мы оба сделаем вид, что этого неудобного эпизода не было.

Марго какое-то время смотрит на меня в недоумении, затем, наконец, приходит в себя, поджимает кричаще алые губы и кивает. А ведь и впрямь казалась неглупой девкой. Что там в мозгу у них порой происходит за неполадка? Как переклинивает.

— Это из-за политики компании? — спрашивает, уже стоя у двери. — Или я вам совсем не нравлюсь?

— Марго, не испытывайте мое терпение, — понижаю голос. Вот вообще сейчас нет настроения на подобные беседы.

— Ясно, — фыркает она, дергая ручку.

Хлопает дверью и кажется я слышу прозвучавшее напоследок «козел». Ну зашибись…

Бросаю взгляд на часы. Двадцать один пятнадцать. Может и правда завалиться сегодня спать пораньше? Выключаю ноут и собираю разложенные по столу бумажки. Никуда не денется этот контракт, кто еще может предложить корейцам настолько выгодные условия?

Забираю пиджак и ключи, выхожу из кабинета. Уже собираюсь направиться к выходу, но замечаю, что секретарша все еще здесь. Лежит, опустив голову на сложенные перед собой руки и… совершенно точно плачет.

— Марго…

— Отстаньте, — пищит она. — Не человек, а железное сердце!

— Прекрааасно, — подхожу к ее столу и запускаю дурацкую крутилку.

— Это из-за шрама? — поднимает зареванное лицо и смотрит на меня со вселенской ненавистью во взгляде. — Вот из-за него, да?

Только сейчас замечаю тонкую полоску, пересекающую вздернутый нос Маргариты.

— Дуры, вы, бабы, — качаю головой.

— А вы, мужчины, умные, можно подумать! Я, может, в вас влюбилась, — она шумно тянет носом.

— Ключевое слово «может», — хмыкаю я. — Поверь, когда это действительно произойдет, ты поймешь точно, — протягиваю ей салфетки.

— Вам-то откуда знать! — язвит секретарша, сморкаясь.

— Хороших выходных, Марго, — прощаюсь, шагая в сторону лифта.

Спускаюсь на пустую подземную стоянку, сажусь в тачку и завожу мотор. Включаю телефон и жду пока загорится яблоко. Зеваю, устало тру переносицу, беглым взглядом просматривая сообщения и пропущенные. Трындец, выключил трубу на полдня, а ощущение, что меня не было в сети, как минимум, месяц.

Выезжаю с парковки, перезванивая только одному человеку. На остальных решаю временно забить.

— Ну наконец-то, Ром! — отвечает на том конце провода недовольный голос Полины.

— Привет, — сигналю придурку на ауди. Дебил, правил не знает.

— Ты где?

— Только выехал из офиса.

— А что за праздник? — с сарказмом произносит она. — Десятый час, а ты уже сбежал.

— Секретарша сказала, что я дерьмово выгляжу.

— Ты ее продинамил, что ли? — мрачно интересуется она.

— Нет, попросил кофе.

Такая себе полуправда.

— Я сегодня к тебе приеду, есть разговор, Ром. По поводу нашего будущего.

Закатываю глаза. Начинается.

— Хочешь, заберу тебя?

— Я пока в салоне красоты, сама чуть позже приеду.

— Окей.

Сбрасываю вызов и снова разминаю шею. Может и правда записаться на массаж к индусам?

Ну что там? Пробка… Это, пожалуй, то, что бесит меня в Москве неимоверно. Помню кто-то там подсчитал, что жители столицы проводят в пробках около ста часов в год. Рехнуться можно, сколько времени утекает впустую.

На телефон приходит смс. От Марго.

«Извините, Роман Александрович, мне очень стыдно за свое поведение, этого больше не повторится».

А следом еще одно:

«Простите за железное сердце и козла. Только не увольняйте, у меня ипотека».

Ржу в голос. Стыдно ей. Не все потеряно оказывается. Опускаю стекло и высовываю руку. Лето, июнь, пух летит во всю, духота, но в целом, круто же.… Можно свинтить на дачу, пока друзья не затащили меня в свой клуб.

Не хочу. То ли старый стал, то ли задолбало все…

Включаю радио, пусть хоть фоном потрещит, что ли. Рубит неимоверно. Кручу колесико, ищу что-нибудь средне-раздражающее, современная гавкатня меня не впечатляет. Особенно русская. Переключаю станции до тех пор, пока не слышу это. Нечто знакомое…

Делаю громче и убираю пальцы. Дорн. Та самая песня с моего выпускного. Так для меня и несостоявшегося. Я на него не пошел, не до того было…

Слушаю слова и чувствую, как нервы натягиваются словно струны. Столько лет прошло, но та история до сих пор отзывается тупой, ноющей болью и возвращаться мыслями в те дни — нет ни малейшего желания.

Снова двигаю колесико. Лучше уж пусть это. Достаю сигареты и щелкаю зажигалкой.

«Железное сердце»

«Вам-то откуда известно»

Лучше вообще не знать, что это такое, Марго. Впасть в зависимость от другого человека и навсегда потерять его — смерти подобно.

Я снова начинаю злиться, потому что эта моя агония периодически возвращается. Битым стеклом в груди. Ожогами воспоминаний, все еще живущих в моей голове.

Выбрасываю окурок и разъедаю взглядом серебряный браслет, который ношу до сих пор. Она оставила его в моей квартире, в качестве ответного подарка. И почему-то именно сейчас эта вещь раздражает как никогда.

Снимаю безделушку и швыряю ее в бардачок.

— Да пошла ты!

Пока доезжаю до дома, собираю, должно быть, все возможные штрафы. Потому что опять вспоминаю тот день на озере. Фальшивое «я люблю тебя, Рома», ее хрупкое тело и ее глаза, в которых было столько всего…

Настроение — полный отстой, подумать только из-за какой-то идиотской песни! Заезжаю на территорию жилого комплекса, паркую тачку. Какое-то время сижу в тишине, а потом направляюсь к стеклянной двери подъезда. Мысленно настраиваюсь на ссору с Полиной. Знаю наперед, что опять начнет намекать на кольцо. Точнее на брак. Нет, дорогая, думаю, пора вообще обрубить концы.

— Сосед, сигаретки не найдется? — боковым зрением замечаю приближающегося ко мне мужика.

Уже лезу в карман за пачкой, но слишком поздно понимаю: не сосед он мне вовсе, и капюшон на его голову накинут неспроста.

— Передавай привет папе…

Алена

В это же самое время

Заступать на ночное дежурство, да еще и не в свою смену, то еще «удовольствие», но чего не сделаешь ради обаятельной Маринки и набора чудеснейших эклеров, доставленных прямиком из французской пекарни.

— Кого я вижу? Мои дорогие интерны! — Молодой хирург нашей больницы, Ливанов Степан Георгиевич, подходит к нам. Семушкина тут же расплывается в широчайшей улыбке.

— Опять Фролова за тебя взяла смену? — наигранно хмурит брови.

— Степан Георгиевич, так у меня…

— Что на этот раз? — смеется он. — Потоп? Пожар? Утечка газа? Инопланетяне?

— Ну почти. Родственники из Саратова, — сконфуженно признается она.

— Ой, Семушкина, — вздыхает он. — Была б это не Фролова, а Кривопалов, я бы уже отстранил тебя, клянусь.

— Но это Фролова, и она вся ваша, так что не злитесь, — решает свинтить на этой позитивной ноте Маринка. — Завтра буду как штык, Степан Георгиевич. До свидания!

Стреляю в Семушкину убийственным взглядом. «Она вся ваша». Совсем сдурела?

— Давай-давай, — ухмыляется он, провожая взглядом подопечную. — Ален, ты бы пошла отдохнула. Тяжко сутками работать.

— Спасибо, я в порядке, — отхожу от него подальше. Он, конечно, замечает этот жест и вопросительно вскидывает бровь.

— Вот так значит, да? — складывает руки перед собой и опирается спиной о стойку.

— Не начинай, — качаю головой.

Позволить себе перейти на «ты» я могу только тогда, когда поблизости нет никого из сотрудников больницы.

— Я скучал по тебе, — тянется к моей щеке и оставляет на коже поцелуй.

— Степ, — ухожу за стойку. — Не надо здесь этого делать.

— Детсад, Ален, честное слово! Да всем плевать на нас, мы взрослые люди, — качает головой.

— Прежде всего мне не плевать, — поднимаю на него недовольный взгляд.

— Хорошо, я понял. Завтра идем в кино?

— Не могу. Подруга выступает, и я обещала прийти на концерт.

— Да е-мае, Ален, а послезавтра после работы? — хмурит брови.

— Пойдем, — не сразу, но соглашаюсь.

— Ну и отлично, — его взгляд становится теплее.

К нам подбегает Вика, девочка с регистратуры, и Степа, в очередной раз тяжело вздохнув, отправляется работать. Потому что знает, афишировать наши с ним зарождающиеся отношения, я не хочу.

Смотрю ему вслед. И вот вроде нравится он мне, а я опять тону в сомнениях. Молодой, привлекательный мужчина, не женатый (что немаловажно). Профессионал своего дела и просто хороший человек.

Казалось бы, что еще нужно? Вот и я думаю, что…

— Парня привезли с ножевыми ранениями, — сообщает Вика, кивая в сторону двери.

— Якушева, оформляй срочную госпитализацию! — басит Василиса Константиновна, наша старшая медсестра. — Фролова, не спим! Мчим на помощь к Ливанову.

Киваю и направляюсь в сторону прибывшего. Медсестра скорой помощи докладывает мне о ситуации. Я бросаю взгляд на пострадавшего, и мое сердце пропускает удар.

— В сознании, потерял много крови, полагаю, что задеты внутренние органы…

Слова медсестры звучат фоном, но ни одно из них не доходит до моего сознания. Потому что в эту самую секунду, я испытываю самое страшное чувство на свете — страх. Липкий, всепоглощающий, пронизывающий острыми иглами вмиг одеревеневшее тело.

Это Рома. Мой Рома! И он… ранен. Его хотели убить? Как отца?

— Ален, вы меня слышите? С вами все в порядке? — будто сквозь вакуум доносится до меня взволнованный голос медсестры.

— Да, — силюсь собраться и вспомнить элементарный алгоритм действий.

Провожу беглый осмотр, выполняю нехитрые манипуляции, согласно своим функциональным обязанностям.

— Отмечаю бледность кожных покровов, холодный пот, частый малый импульс и падение артериального давления, потерял много крови, — сообщаю Ливанову.

— Готовим к хирургическому вмешательству, — кивает Степа.

— Лисица…

Узнал?

— Бредит, — шепчет медсестра.

А я лишь чувствую, как по лицу катятся слезы и все смотрю, смотрю на него. Не желая верить в то, что случившееся правда.

Я так мечтала снова встретить его в Москве. Но не так! Не здесь!

— Фролова, вы в порядке?

Степа. Отводит меня за локоть в сторону.

— Знаешь его?

— Да, — отзываюсь глухо. По ощущениям нож будто воткнули и в меня тоже.

— С таким настроем оставайся здесь, — говорит он холодно.

— Нет, — отчаянно цепляюсь за его халат. — Я с тобой. Пожалуйста. Степ, только умоляю, спаси его…

***

Я решаюсь зайти в палату к Роману только спустя двое суток. Во-первых, ему нужен был покой. Во-вторых, с ним работала следственная группа. В-третьих, к нему приходили друзья и родственники, встретиться с которыми я не была готова. Ну а если откровенно, то я просто трусливо откладывала этот момент. Признаю.

Тревога все еще не отпустила, хотя самое страшное осталось позади. Парень жив и обязательно восстановится. Это главное.

Открываю дверь. Первые шаги даются мне крайне тяжело. Как и первый Его взгляд: колючий, недоброжелательный. Сейчас он смотрит на меня совсем иначе. Не так, как позавчера.

— Здравствуй, Ром, — мой голос предательски дрожит. — Как ты?

Я итак знаю детальную информацию о его состоянии, но это первое, что приходит на ум.

— Так ты вполне себе реальна, — хмыкает он.

Я подхожу ближе. Еще там, стоя в операционной, слева от Ливанова, успела заметить, что Рома за эти годы сильно возмужал. Он стал крупнее, черты лица слегка изменились, приобрели еще большую брутальность, но как бы то ни было, я все еще вижу перед собой того восемнадцатилетнего парня, которого так горячо любила. Парня, отношения с которым разорвала по собственной воле.

— А тебе идет форма, Лисицына, — проходится оценивающим взглядом по моей фигуре, и в этот момент я едва дышу, ощущая, как начинают гореть щеки.

— Все также краснеешь, — забавляется он моей реакцией, чуть поворачивая голову на подушке. — Зачем пришла?

— Тебе обязательно разговаривать со мной вот так? — наконец, не выдерживаю я.

— А чего ты ждала? Что кинусь встречать тебя с хлопушками?

Агрессирует. Ожидаемо. Я была готова к чему-то подобному.

— Я пойду, Ром. Плохая это была идея.

— Вали! У тебя отлично в прошлый раз получилось.

Я уже собираюсь выйти из палаты, когда его слова, пропитанные острым отчаянием, останавливают меня, раскаленными гвоздями прибивая к полу.

— Где ты была все эти годы? Я же искал тебя! Искал, как умалишенный!

Прислонившись лбом к дверному полотну, просто молчу. Что я могу сказать? Что поступила подло? Некрасиво? Что были на то причины? Что не хотела тянуть его, молодого, успешного, за собой в болото?

— Сюда подойди, чего ты вцепилась в эту дверь! — явно выходит из себя и нервничает.

— Набирайся сил, Ром.

— Мать твою, Лисицына, я сейчас сам до тебя доберусь! Как же сильно ты меня бесишь, даже спустя годы! — орет он и тут же мычит, заставляя обернуться.

— Идиот? Тебе нельзя, — бросаюсь к нему и укладываю его назад. — Спятил?

Хватает меня за руку, дергает к себе, вынуждая сесть на кровать. Непроизвольно морщится.

— Рома, да не делай ты резких движений! — возмущаюсь, строго глядя на него.

— Доктором своим иди командуй, поняла? — стискивает мое запястье с такой силой, что кажется, затрещат кости.

— Что?

— Больно? — зло прищуривается. — А знаешь, как больно тогда было мне?

Я не могу сдержать слезы. Прекрасно понимаю, о чем он говорит, и почему так ведет себя — тоже. Имеет право…

— На меня смотри, когда я с тобой разговариваю, — желание командовать — абсолютно его черта. — Где ты была все эти семь лет?

Поворачиваю голову. Прожигает меня взглядом до пепла. Ненавидит? Презирает?

— В Саратове, — шепчу тихо. — Экзамены сдала. Училась, работала.

— Кольцо где?

— Какое кольцо? — спрашиваю растерянно, не совсем понимая о чем идет речь.

— Фролова, который на тебя его нацепил! — выплевывает ядовито. — Замужем, а твои шашни с Ливановым вся больница обсуждает!

В его глазах такое пренебрежение, что становится не по себе.

— Фролова — моя фамилия согласно новым документам, — признаюсь, опустив голову. — Иначе ты бы нашел меня…

— Дура, — только и произносит он.

Мы молчим, а ведь так хочется сейчас кричать в голос!

— Сама скажешь, кто помог?

— Неважно.

— Неважно? — его рев разносится на всю палату. — Я ради тебя на все был готов! Зачем… зачем ты это сделала!?

— Рома, пожалуйста, не надо, — глотаю слезы, не могу дышать. Кожа огнем горит в том месте, где ее касаются его пальцы.

— Говорила, что любишь. Там, на озере. В глаза мне смотрела. Ты помнишь все, что там было, м?

— Ром…

Я вспоминаю земляничное поле, купание в реке и то, что было после. Помню. Все помню. Разве могу я это забыть?

— Если бы ты действительно меня любила, не уехала бы вот так.

Безжалостно вспарывает старые раны, посыпая их солью.

— Думай, как хочешь, — начинаю злиться и я тоже. Не понял ничего.

— Уходи, Ален. Не о чем нам с тобой разговаривать, — закаленной сталью звенит его голос. — Ты сама все разрушила. Только ты…

Открывается дверь. В палате появляется Ливанов, и Рома, заметив, как я напряглась, нарочно, из вредности не спешит отпускать мою руку.