Глава 24

Алена

Ногтями впиваюсь в ремень от сумки. Слезы обиды все же застилают глаза и катятся по моим пылающим щекам.

Какой ужас…

Кто дал ему право, кто?

Как посмел вообще?

— Че ты ревешь? — недовольно осведомляется он, вздыхая так, будто вагоны всю ночь разгружал.

Ирод.

Даже смотреть в его сторону не могу.

— Лиса, слышь, — режет тишину кабинета его голос.

Чудовище.

Я тяну носом воздух, пытаясь успокоиться, но тело живет своей жизнью: оно дрожит так, будто я вышла голой на мороз.

— Слышишь? — произносит сквозь зубы, отталкиваясь от стены.

Я резко дергаюсь в сторону. Пусть только подойдет, клянусь, исцарапаю его надменное лицо.

— Открой, — сглотнув шершавый комок в горле, повторяю я.

Просто уйти отсюда. Просто подальше от него. Куда глаза глядят. Чтобы не видеть Его. Не чувствовать. Как с такой тяжелой аурой можно было уродиться?

— Че ты разревелась-то? — никак не отстает от меня с расспросами.

— Идиот пернатый! — беспомощно вою я от безысходности и отчаяния. И да, голос мой звучит очень постыдно. Прям откровенно плывет предательски. — Ненавижу!

На мое счастье, кто-то открывает дверь ключом с обратной стороны. Не теряя ни секунды, устремляюсь к выходу и вылетаю на свободу, задев одноклассника-полудурка плечом.

— Алена! — начинает заводить свою шарманку Элеонора Андреевна, наш классный руководитель, но я ее уже не слушаю.

Не до Циркуля сейчас, вот честно. Налетаю на уборщицу, которая держит в руках ведро. Оно опасно покачивается, и вода разливается по полу. Женщина начинает громко возмущаться и причитать. Извиняюсь за свою неосторожность и бегу по коридору.

Игнорируя крики Пельш, доносящиеся мне в след.

Не обращая внимания на тех, кто наблюдает за моим побегом.

Стараясь не слышать голос Беркутова.

«Стой, Лисицына!»

Второй этаж. Ступеньки. Первый. Холл.

Залетаю в женский туалет. Слава богу, никого.

Кабинка. Щеколда. Безопасность.

Божечки…

Я обессиленно оседаю на холодную плитку пола. Вот прямо рядом с унитазом, но какая ж сейчас разница, когда внутри все кипит от злости, негодования и чего-то еще… Сердце ухает где-то в печенках, кровь стучит набатом в ушах. И щеки жжет нещадно. Будто горячим воском растерли.

Исчадие ада. Ненавижу!

Смятение. Неловкость. Замешательство. Стеснение. Все это падает на меня градовым дождем.

Подношу руку ко рту и ребром ладони вытираю губы. Тру остервенело. Только разве можно стереть печать такого позора? Это же просто конфуз века!

Негодяй. Подлец! Бармалей!

Реву опять. Не могу себя взять в руки и все. Дышу часто-часто. Прямо вот до сих пор перед глазами это его лицо. И руки как будто все еще на мне. Сжимают, к себе притягивают.

Волна тягучего стыда затапливает меня с головой.

Мерзавец! Садист!

Слышу вибрацию старенького телефона. Лезу за ним, просто чтобы отвлечься. Дрожащими пальцами достаю свою Моторолу из кармана. Едва не уронила, растяпа! Перед глазами на секунду все плывет. Сморгнув настырные капли с ресниц, смотрю на светящийся экран.

«Данька».

Я и забыла, что мы собирались пойти к нему домой.

«Ален, ты где? Мы с Паштетом ждем тебя у школы»

Нет, нет и нет. Вот в таком виде прикажете идти? Обессиленно роняю голову на колени. Зажмуриваюсь до прыгающих перед глазами кругов.

ТРЕКЛЯТАЯ ПТИЦА! Убирайся из моей головы!

Отправляю Дане сообщение, пока искать меня не отправились. Обещаю, что сама приду к нему, пусть не ждут. Мол задержалась на дополнительных занятиях. Слава Всевышнему, получаю в ответ только короткое «ладно». Мне хорошо известно, что Князев не любит ожидание. И это мне сегодня как никогда на руку.

Минут пять сижу, раскачиваясь, словно душевнобольная. А потом все же беру себя в руки. Встаю. Отряхиваю и поправляю юбку. Успокоилась вроде немного. Подышала. Слезы даже почти высохли. Злость пеплом осела в груди, и на смену ей пришла пустота…

Ухо прикладываю к двери. Ни шагов, ни голосов. Выбираюсь из своего убежища. В зеркало бросаю короткий взгляд. Красная, как помидор, и глаза припухли. Склоняюсь над раковиной и открываю холодную воду. Блаженно замираю.

Жаль, что нельзя смыть вот так запросто с себя эти его поцелуи…

***

Данила Князев живет в центре Москвы. Довольно близко, надо сказать, от нашей школы. Что, безусловно, является плюсом. Красивый пятиэтажный дом старого образца, с памятной табличкой на входе. Очень симпатичный на вид. Причем и снаружи, и внутри. Здесь даже консьержка есть! Вот уж чему я удивлялась, побывавши здесь впервые.

— Ну наконец-то! — приобнимая меня за плечи, говорит Данька, встречая у входа. — Валентина Петровна, это ко мне.

— Ясно Данечка, ясно, — качает головой приятная седовласая женщина, окидывая нас любопытным взглядом из-под своих очков.

— Здравствуйте, — вежливо здороваюсь я.

— Добрый день.

Данька подталкивает меня к лестнице, и мы поднимаемся на второй этаж.

— Чего так долго, Ален? — интересуется недовольно, открывая дверь. — Паштет уже почти все твои эклеры слопал!

Эклеры… Наивкуснейшие воздушные пирожные с кремом.

— Я все слышу! — выныривает Аверин из коридора. — А чего так долго-то?

Еще один… Прямо допрос с пристрастием!

— Занималась, — отвечаю размыто.

— Давай повешу, — отбирает мою старую куртку Данька. — Проходи. Паштет, чай Аленке организуй! Или какао, ты что хочешь? На вот тапочки.

— Какао, если можно, — благодарю и смущенно улыбаюсь.

Уже спустя минуту, Пашка ставит передо мной чудесный горячий напиток. Как в рекламе про зайца Несквик. Ульянка его обожает.

На сердце кошки скребут. Скорей бы уже увидеться. Да и болеет. Переживаю. Хоть срывайся в Бобрино, да нельзя ведь, сама много пропустила. За голову хватаюсь сколько всего нужно нагнать. И это притом, что в больнице я старалась заниматься самостоятельно.

— Рассказывай, Алешка, как себя чувствуешь? — толкая меня локтем, спрашивает Паша.

— Да неплохо вроде, спасибо.

— А чего такая… бледная? Как поганка!

— Будто моя кожа когда-то имела другой оттенок, — отмахиваюсь от него я. — На Карибах не бываю…

— И худая. Гляди, почти прозрачная! — восклицает, хватая меня двумя пальцами за запястье.

— Паш, ну хватит, — прошу, снова чувствуя смущение.

— Ален, а это, — мнется Аверин, почесывая затылок. — Дома-то как?

— Нормально, — пожимаю плечами.

— Ален, а твоя мама… Она давно пьет? Просто ты не рассказывала…

Не рассказывала, конечно. Это не то, чем хочется делиться. Пусть даже и с лучшими друзьями.

— Давно, Дань. Только я не хочу на эту тему говорить, хорошо? — поднимаю на него полный мольбы взгляд.

— Ты кушай, Ален, — кивает он, пододвигая тарелку с дивно пахнущими эклерами, которые отчего-то сейчас вообще не вызывают у меня интереса.

— Очень красивые чашки, — разглядывая белоснежный диковинный сервиз, замечаю я.

— Ага, фарфор. Мать любит. Целый склад коробок в кладовке, ей богу!

— Здорово.

— Как ты вообще живешь тут? — поигрывая крышкой от сахарницы, осведомляется Аверин.

— Положи-ка!

Данька предусмотрительно отбирает у него предмет, который по закону подлости, Паша обязательно разобьет. С вероятностью в девяносто девять процентов. Всегда так происходит. Он у нас по натуре разрушитель.

— Не ну правда, Князь. У меня ощущение, что я, как минимум, на приеме у английской королевы! — хохочет Пашка, уворачиваясь от оплеухи друга.

В чем-то Аверин прав. Очень уж тут все вычурно. Европейский стиль. Деревянная резная мебель с изогнутыми ножками. Стены в гостиной обиты шелком. Торшеры с подвесками из хрусталя, канделябры и старые зеркала с позолотой. Повсюду фарфоровые статуэтки и вазы. Прямиком из Китая, по словам Князева. Есть здесь даже камин, отделанный натуральным камнем. А потолок? Это ж и вовсе произведение искусства, с фресками удивительной красоты. В общем, роскошно и изысканно.

Стоит, наверное, сказать, что родители у Данилы — интеллигенты. Отец — заслуженный врач, мать — доктор исторических наук. Семья у друга довольно обеспеченная, ведь предки Князевых в свое время сколотили целое состояние.

— Пойдемте в комнату, что ли, — зовет нас Паша. — Скучно.

Беру с собой какао. Он такой обжигающе горячий, что я все никак не могу его пригубить. Присаживаюсь на край бержера[17] и ставлю напиток на специальную подставку, которую заботливо принес мне Даня.

— Ребят, какие планы после окончания школы? — разглядывая крупную статуэтку из китайского фарфора, спрашивает вдруг Пашка.

— МГУ, — пожимает плечами Князев. — Мои предки другого варианта и не рассматривают даже.

— Ой, ну понятно! — кривляется Аверин. — А я пойду на сварщика!

Эта его фраза нас знатно удивляет.

— На сварщика? — Даня вскидывает бровь и недовольно следит за перемещением фигуры слона, ведь друг перекидывает ее туда-сюда. Из ладони в ладонь.

— Ну да, а что? Очень важная профессия, между прочим. Сегодня толкового сварщика не найти. На вес золота, можно сказать!

— А музыка? — недоумеваю я. — Ты же собирался в Гнесинку.

У Паши отличный слух, он играет на саксофоне и фортепиано, поет. Все ему пророчили музыкальное будущее.

— Да какая Гнесинка, Ален? — машет он рукой. — А потом что? Метро, привет?

— Ну почему метро? — дергаю плечом я.

— Да правильно он говорит! — соглашается Князев. — Музыкант — вообще не профессия!

— Ну… Не соглашусь. У Пашки ведь талант.

— Скажешь тоже, — машет рукой Аверин. — Так, среднячком.

— Неправда, — спорю я. — Мне кажется, что тебе нельзя от мечты отказываться.

— От мечты… Мечты меняются, Аленкин. Вот думаешь, к такой, как Грановская, подкатишь на хромой козе, да с баяном?

— Замахнулся так замахнулся, — Князев присвистывает.

— Тебе нравится Вероника? — хмурю брови и недоверчиво смотрю на Пашку. Вот это новости.

Он заливается краской. Понял, что лишнего сморозил.

— Не то чтобы…

Князев заливисто смеется.

— А Грановской нравится Беркутов, — напоминает он с кривой ухмылкой. Эту фамилию он всегда произносит по-особенному.

Меня же в этот момент как током бьет. Потому что только я почти забыла о произошедшем и вот, пожалуйста…

— Ну уж, куда мне, — ехидничает Аверин, с еще большим энтузиазмом подкидывая статуэтку. — Рома — богатый, привлекательный, спортсмен. А тебе, Ален? Ну так, чисто женский взгляд, если отбросить вашу вражду, он бы тебе понравился?

Я, которая наконец-то поднесла в этот момент какао ко рту, от неожиданности его роняю. Да, в лучших традициях немого кино, рука дрожит, и фарфоровая кружка стремительно падает на пол. Я с ужасом наблюдаю, как по персидскому ковру расползается огромное коричневое пятно.

— Ой, — прижимаю ладонь ко рту, поднимаю чашку. Еще и треснула…

— Ален, ну как же так! — хватается за голову Князев.

— Твою ж… — Паша, то ли от шока, то ли от невнимательности, тоже, не успевает поймать несчастную статуэтку, и она летит на пол. С треском разбивается.

— Ой, — вторит он мне.

На Данилу страшно смотреть. В глазах такой ужас, что становится не по себе. Натворили мы делов…

— Дааань…

Тот молча подрывается с места и куда-то убегает. В этот же момент я опускаюсь на колени и беспомощно смотрю на испорченный ковер.

Кошмар. Криворукие…

Апогеем нашего вечернего заседательства является появление в гостиной хрупкой женщины. Она замирает в арке и смотрит на нас внимательным взглядом.

— Здрасьте! — здоровается с ней Паша и неуклюже топчется на месте.

— Добрый вечер, Ярослава Иосифовна, — не своим голосом приветствую ее я.

— ДАНЕЧКА! — кричит она спустя минуту гнетущей тишины.

Князев появляется с тряпкой и очищающим средством в руках.

— Мам? — нервно сглатывает.

— ДАНЕЧКА, что с нашим персидским ковром? — тоненьким голосом интересуется она.

— Мам, все уберу, ладно? — присаживается на пол и начинает орудовать средством.

— Лучше убери отсюда своих «друзей»! — спокойно изрекает она. — Да поживее. Отец будет с минуту на минуту, а тут такое!

Она театрально вздыхает и в ужасе обхватывает лицо, когда замечает на полу осколки.

— Мой китайский слон удачи! — хватается за сердце.

— Я… эээ, куплю вам нового слона, — мямлит Паша.

— Дорогая, что за шум?

А это уже явилось светило медицины. Папа Дани. Осматривает место происшествия и потирает лоб, на котором залегли глубокие морщины.

«Наверное, потому что он очень много думает» — ни к месту проскакивает в голове дурацкая мысль.

— Веня, Веня, ты посмотри какой кошмар! — тяжело дыша, сообщает она. — Варвары! Варвары!

— Дань, давай помогу, — прошу я.

Чувство вины меня грызет. Ну вот как так вышло! Растяпа, какая растяпа!

Он раздраженно убирает мои руки.

— Так, молодежь, марш на выход, — командует Вениамин Игоревич.

Дважды повторять не приходится. Мы с Пашей будто того и ждали.

— Извините, пожалуйста, я не хотела, — потупив взгляд, обращаюсь к ним прежде, чем скрыться в коридоре.

Очень неприятная ситуация. Очень…

— Не уходите, — ворчит Данька. — Я провожу.

Но мы с Авериным уже на лыжах. Я ныряю в ботинки и накидываю куртку, следом за Пашкой выхожу за дверь. Только когда она закрывается за нашими спинами, начинаю нормально дышать.

— Во попали! — комментирует Аверин, глупо улыбаясь.

— Кому попадет, так это Даньке, — натягивая шапку, мрачно говорю я.

Шумно становится за дверью. Ярослава Иосифовна отчитывает сына.

— Не стоило нам сюда приходить, — расстроенно вздыхаю я.

— Ой, та, — в очередной раз отмахивается Паша. Иногда я завидую этой его манере с легкостью относиться к любой ситуации.

— Неудобно вышло…

— Ален, ну с кем не бывает! Они просто притрухнутые на всю голову. Помешанные на этом своем фарфоре.

— Даня, вернись. Даня, куда ты? — слышим мы взволнованный голос Ярославы Иосифовны, взлетевший еще на октаву вверх.

— Друзей провожу! — пыхтит он в ответ.

— Друзей… Тоже нашел. Оборванцев в дом привел! А если бы утащили что-то? — гневается она.

Мы с Авериным переглядываемся.

— Мам…

— Что мам? Мне не нравится эта девчонка! Она из неблагополучной семьи! Вдруг зараза у нее какая, а ты ее в дом притащил!

— Ну мам! Тише ты!

— Из кружек наших трапезничал с ней! Неизвестно, чем она болеть может! А вдруг СПИД или еще чего? Она распутница поди?! Не вздумай с ней!

— Мам, она…

— Оборванка и голодранка, вот кто! Знаю я таких! Тебе ее жалко, что ли, сынок? Так давай щенка лучше беспородного заведем.

Отталкиваюсь от стены, покрашенной в пастельные тона. Не хочу больше это слушать.

— Ален…

— До завтра, Паш.

Пока спускаюсь по лестнице, в голове крутятся слова мамы Дани.

Оборванка.

Голодранка.

Вдруг зараза у нее какая!

СПИД.

Распутница.

Тебе ее жалко, что ли, сынок?

Давай беспородного щенка заведем.

Выбегаю на улицу. Ветер тут же подхватывает шарф и хлещет им меня по лицу. Не знаю, отчего так больно. Обидно, досадно и горько. Почему люди так жестоки? Они ведь совсем меня не знают!

И снова слезы застилают глаза. Ковыляю вдоль проспекта и думаю о том, что мне никогда не выбраться из болота, именуемого моим существованием.

Никогда…