Глава 3
Алена
Злая и взбесившаяся, с разгона запрыгиваю на спину ненавистного одноклассника.
— Отпусти его! — кричу Беркутову прямо в ухо, повиснув на нем как цирковая обезьяна. Еще и шею его сжимаю внутренней стороной локтя. Что есть сил.
Парня, не ожидавшего, что сзади прилетит назойливая туша, немного ведет в сторону, но ему каким-то чудом удается-таки удержать равновесие.
В этот же момент страшно гремит гром, словно оповещая о грядущем дожде, запах которого уже витает в воздухе. Сверкает молния, на секунду освещая поле яркой вспышкой. Погода сегодня разыгралась ни на шутку.
— Слезь… с меня, Лиса, — орет Беркутов, прерываясь на кашель.
Пытается снять меня с себя, громко и нецензурно при этом выражаясь. Данька переворачивается, загибается, хватаясь за живот, и сплевывает кровь на траву. Кажется, в этот момент Роман собирается добить свою жертву, но я ни за что не позволю ему осуществить задуманное.
— Отойди от него! — шиплю яростно, отчаянно стараясь его придушить. Другой ладонью вслепую закрываю глаза, нос, в общем, делаю все, что угодно, дабы помешать.
— Свихнулась, дура конченая?
Затянутое грозовыми тучами небо снова заходится раскатами. Ребята вокруг пищат, потому что внезапно начинается самый, что ни на есть настоящий ливень.
Парень предпринимает очередную попытку стряхнуть меня со своей спины. В какой-то момент что-то идет не так. Беркутов то ли ввиду отсутствия зрения теряет ориентацию в пространстве, то ли заплетается в собственных ногах… но, как итог, мы оба с глухим шлепком падаем на мокрую, искусственно высаженную траву.
— Ай…
Рухнуть вот так оказалось очень неприятно. Даже с учетом того, что мне повезло гораздо больше, ведь тело парня однозначно смягчило удар.
— Одурела, Лисицына? — недовольно возмущается он, перекатываясь на спину. — Какого ты влезла, придурашная?
— Посмотри, посмотри, что ты наделал! — кричу, слыша, как натужно кашляет Князев на фоне дождя чуть в стороне. — Скотина! Какая ты скотина, Беркутов!
Во мне столько гнева и злости, что я сама не замечаю, как снова начинаю драться с ним. Сидя сверху, ощущаю мощный прилив невесть откуда взявшейся энергии. Дурной. Бесконтрольной совершенно.
Потому что достал! Потому что ненавижу! Так сильно, что готова взять грех на душу!
Ослепленная лютой яростью, начинаю бить его: в каменную грудь, плечи, живот, и еще больше раздражаюсь, глядя на то, что этот придурок ни черта не делает. Не пытается ударить в ответ. Просто лежит и позволяет себя лупить. Какое-то время смотрит и все. Наблюдает точно хищник, готовый откусить жертве голову, но после того, как у нее кончатся силы на последнее противостояние.
И это заставляет меня остановиться. Даже не знаю, почему его поведение так пугает. Наверное, потому что я отлично понимаю, кто именно передо мной.
Хочу встать, внезапно осознавая в какой странной, неловкой и неуместной позе нахожусь.
Дергаюсь, приподнимая туловище, но он хватает меня за голую лодыжку, резко опрокидывает, и уже через секунду я лежу, растянувшись на мокрой и неприятной на ощупь траве. А этот идиот нависает сверху, придавливая своим крепким телом к земле.
Мне аж дурно становится. Я под ним, и это… мне не нравится категорически. Совсем не нравится.
— Ты, Лисицына, слишком много себе позволяешь, — тихо, сквозь зубы, цедит он.
— Да пошел…
Закрывает мне рот рукой.
— Заткнись. Просто заткнись, — прищуриваясь, зло угрожает, тяжело и надсадно дыша.
Смотрим друг на друга.
Три месяца.
Еще столько бы его не видела с превеликим удовольствием.
Дождь нещадно хлещет меня по щекам. Вся одежда промокла, спине холодно, но я даже моргнуть боюсь. Дикий, безудержный страх оглушил, дал в голову, сковал в миг онемевшее тело. Невидимыми руками сжал горло, не позволяя даже шелохнуться, дернуться.
Я впервые вот так близко вижу его глаза: карие, с зелеными вкраплениями. Такие яркие и пугающие.
— Поднимайтесь на ноги, живо! — слышим мы строгий голос Петра Алексеевича сквозь стену проливного дождя.
Беркутов не двигается. Пялится на меня.
Странно. Чересчур внимательно и пристально. Опускает глаза на мою шею. Затем на грудь, что ходит ходуном под тонкой тканью промокшей до нитки белой футболки.
Я вспыхиваю, как рождественский фейерверк, когда он снова резко впивается поплывшим взглядом в мои глаза. Смотрит так, будто пьян. Как абсолютно неадекватный. Словно под чем-то. Может принял что… У таких, как он, это вроде является нормой.
Шумно и беспомощно вдыхаю через нос. В легких совсем не хватает воздуха. Отдираю его руку от своего рта, и он как будто приходит в себя. Кривится презрительно и, наконец, встает с меня. Трясущейся, как осиновый лист на ветру. Смутившейся до жалящего румянца на щеках. Потерянной и сбитой с толку.
Наркоман проклятый. Я слышала, что представители золотой молодежи в поисках новых ощущений периодически балуются таблетками и еще чем посерьезнее. Может и он? Глаза-то неадекватные совсем.
— В зал, Лисицына! — командует тренер, помогая пострадавшему Даньке подняться на ноги.
— Данька, — касаюсь его лица пальцами. — Ты как, Дань?
— Нормально, — отвечает, небрежно стирая кровь рукавом испачканной толстовки.
Уже в спортзале Петр Алексеевич начинает разбор полетов. Строит класс шеренгой, заново как маленьким разжевывая правила поведения в школе. Затем после воспитательной беседы гонит взбудораженную толпу на разминку, отдавая во власть Пилюгина.
— А вы, трое, придете после занятий. Отрабатывать свое наказание! — говорит он нам сердито.
— У меня другие планы, — громко заявляет Беркут, стаскивая с себя мокрую и грязную футболку.
— Я сказал, Беркутов! В три тридцать. Здесь! — безапелляционным тоном командует Петр Алексеевич.
— Я не приду, у меня тренировка, — бросает в ответ Роман, вытирая все той же футболкой свои темные волосы.
Девчонки, пробегающие мимо, шепчутся и то и дело пялятся на его оголенный, атлетично сложенный торс.
А я не смотрю. Оно мне не надо абсолютно…
— В таком случае, я буду вынужден сообщить Борису Олеговичу о том, что ты снова распускаешь руки вне зала!
— Стучите, мне фиолетово, — грубит мальчишка и, закинув дорогую майку в мусорное ведро, направляется к скамейке.
Садится, вытягивает вперед длинные ноги и откидывает голову на стену.
— Вылетишь перед соревнованиями как пробка, Беркутов! Сам знаешь!
Тот скалится и все больше раздражаясь, закрывает глаза.
Невыносимый до ужаса! Грубиян и хамло. Вот кто он.
Данька шмыгает носом, убирая от лица бинт.
— Кто первый начал, Князев?
Друг молчит. Как всегда.
— Беркутов? — обращается к нему тренер. — Ты?
— Да, — отвечает с вызовом.
А этот, как всегда, согласен взять все на себя. На самом деле, говоря по честному, они оба хороши. Задирают друг друга регулярно и поочередно. Даже не верится, что когда-то были лучшими друзьями.
— От тебя, Лисицына вообще не ожидал! — качает головой тренер, и это простое порицание заставляет меня виновато опустить голову. — Грановская, я не понял, ты там язык разминаешь или голеностоп?
Тренер отвлекается, дабы приструнить выпускников, весьма неохотно выполняющих опостылевшие за одиннадцать лет физические упражнения.
— Дура бешеная, — слышу я в этот момент в свой адрес от Беркутова. И щека адски горит от его колючего взгляда.
— Рот закрой! — гневается Князев и порывается подойти к нему снова. — Не дыши даже в ее сторону, понял?
— Дань, пожалуйста, не надо, Дань, — жалобно прошу я, перехватывая его руку.
— Далась мне твоя убогая, — уничижительно фыркает Беркут, и грудь помимо воли сдавливает от того, насколько брезгливо звучит его голос. Может, потому что именно так конкретно Он не называл меня никогда…
Пытаюсь убедить себя в том, что это просто слова. Набор букв, брошенный для того, чтобы в очередной раз зацепить меня и Князева.
— Дань, че такое?
Рядом с нами вырастает высокая фигура Пашки Аверина. Он растерянно смотрит на разбитое Данькино лицо, на меня, промокшую насквозь и на самодовольную морду ухмыляющегося врага, в расслабленной позе развалившегося на скамейке.
— Этот урод опять…
— Аверин, иди сюда, — манит пальцем и задирает Роман теперь и Пашку. — Тебя для пропорции я тоже готов разукрасить.
— Ну-ка замолчали! — гремит не хуже грома голос Петра Алексеевича. — Упали, отжались оба. Аверин, штраф за опоздание!
— Так это, Циркуль, — осекается под взглядом физкультурника, — то есть Элеонора Андревна попросила помочь, так я и это…
— Ты у меня сейчас сам циркулем на шпагат сядешь! Быстро на разминку! А ты, Лисицына пойди переоденься. У Пилюгина чересчур обильное слюноотделение. Того и гляди приступ начнется.
Я, краснея до самой макушки, удаляюсь в раздевалку. И последнее, что успеваю заметить, Даню и Романа, опустившихся на пол.
***
Второе сентября кажется поистине бесконечным. Русский язык, химия, литература… И на каждом из уроков Беркутов считает своим долгом так или иначе меня зацепить. На алгебре и вовсе издевается с каким-то нескрываемым, нездоровым удовольствием. Полагаю, потому что знает, этот отвратительный предмет, увы, для меня темный лес и самое слабое место. Ахиллесова пята, если хотите.
Я стою у доски и пытаюсь сконцентрироваться на задании, вперившись взглядом в учебник.
— Лисииицына, — обращается ко мне Элеонора Андреевна, — еще раз прочитай условия задачи.
— Ей это не поможет, — прилетает от Грановской язвительное в ответ.
Вот уж кто бы рот не открывал! Таблицу умножения не знает!
— Винни-Пух и Пятачок пришли в ресторан Совы и заказали две большие банки меда на двоих, — тяжело вздохнув, под сдавленный смех одноклассников читаю я. — Винни съедает такую банку меда за 4 часа, а его друг Пятачок съедает половину такой же банки меда за 8 часов. За сколько минут они съедят банку меда вместе?
— Типовая задача экзамена, — кивает Элеонора, поправляя очки. — Ну-с…
— Под чем был тот, кто составлял эту задачу? — просыпается Пилюгин.
— Примем всю банку меда за икс килограмм, — пишу я. — Составим таблицу: объем еды, время, производительность.
Абрамов усмехается. Уж не знаю, что его рассмешило.
— В минуты переведи все тупица, — доносится с последней парты Его голос.
— Ромааан! — возмущается учительница.
— Что? — отвечает недовольно. — Пусть научится читать условия задачи.
Сжимаю пластмассовый стилус от интерактивной доски с такой силой, что того и гляди сломается напополам.
Перевожу часы в минуты и заполняю столбцы. Ненавижу математику! Мой мозг реагирует на нее отторжением. Сколько себя помню — столько борюсь со своей нелюбовью к вероятности, стереометрии, логарифмам и прочей математической ереси. Тоже мне Царица наук. Терпеть не могу все это. Не дается мне алгебра и геометрия, хоть убей. Мне, безнадежной, нужно убить немыслимое количество времени, чтобы разобраться хоть немного…
Зависаю, проверяя вводные данные. Вдруг закралась ошибка…
— Без меда по ходу останутся, — плоско шутит Бондаренко, который и сам в общем-то не блещет знаниями в области математики.
В класс заглядывает завуч. Просит Элеонору выйти на минуту. Я в задумчивости пожевываю нижнюю губу и беспомощно смотрю на таблицу. Ну а дальше-то как?
— Лисицыну Пятачок и Пух озадачили не по-детски, — комментирует Беркутов.
По классу прокатываются смешки. Я записываю решение, стиснув зубы.
Достал меня.
Старательно считаю. Ну вот… получается вроде.
— Когда они едят мед вместе, производительность одного и второго складываются, олень ты лесной…
Я чувствую, что снова подкатывает злость. Ему обязательно делать это? Унижать меня при всех?
Произвожу расчеты, игнорируя очередную колкость, до тех пор, пока в спину не прилетает что-то.
— Ален, Абрамов… — пищит Харитонова.
— Погоди, — отмахиваюсь, ибо погружена в решение треклятой задачи.
Плевать. Сейчас я досчитаю…
— Тааак, Алена, ну что там у нас получилось? — зычно интересуется Элеонора, возвращаясь к своему месту. — У тебя выпало что-то, подними.
Нехотя отвлекаюсь на секунду, чтобы мельком взглянуть на пол.
В ужасе смотрю на «это». Совершенно точно краснею и теряюсь. Пока Элеонора проверяет решение, я лихорадочно соображаю, что делать. Поднимать — признать, что эти штуки в фольге мои. Господи… нет. Лицо огнем полыхает.
— Хорошо, но муторно, — своеобразно хвалит математичка, кивая. — Садись, четыре.
На негнущихся ногах иду к своему месту. Черти притихли.
О да, они прекрасно осведомлены о том, что именно лежит там на полу.
— Итак… — хмуро глядя на переглядывающихся учеников, продолжает она, — теперь сделаем задание со звездочкой, оно…
— Не наступите, изделие пострадает! — театрально хватаясь за сердце, предупреждает ее Ян, — Тогда Лисицына до типовой задачи, как и до ЕГЭ так и не доберется! Девять месяцев, все дела…
Волна дичайшего хохота гулко прокатывается по кабинету.
Осознав, что он имеет ввиду, я заливаюсь алой краской пуще прежнего.
— Что вы…
Весь кошмар в том, что Элеонора, пыхтя, наклоняется и подбирает с пола злосчастные фольгированные пакетики.
Сердце отбивает дробь. Внутренности скручиваются в тугой узел, когда она, покрываясь бордовыми пятнами, растерянно смотрит в мою сторону.
— Алена! — падает ее голос на октаву вниз. — Ты… Я… Встань!
Ошарашено сверлит меня широко распахнутыми глазами из-под очков с толстой оправой.
— Не мое… — шепчу на глубоком выдохе тихо, не в состоянии произнести это громче.
Стыд густо оседает на щеках. Руки начинают трястись на нервной почве, и я непроизвольно сжимаю ладони в кулаки.
— Какой… Какой срааам! — возмущенно кричит она и трясет находкой в воздухе, веселя тем самым всех вокруг.
— Я… Это не мое, Элеонора Андреевна, клянусь, кто-то кинул, — запинаясь, в отчаянии объясняю я пожилой женщине.
На ее лице застыл первобытный ужас, перемешанный с брезгливостью.
— Да расслабьтесь, Лисицына не забывает о защите, что похвально, — насмешливо произносит Беркутов. — Князев и Аверин, видимо, не в состоянии самостоятельно позаботится об этом…
Ну все. Дамбу прорывает.
Чека выдернута.
Ярость взрывается в груди атомной бомбой.
Я резко вскакиваю со своего места. Отравленная ненавистью кровь стучит по венам. Звенит звонок, но меня сейчас не способно остановить даже начавшееся землетрясение.
Беркутов равнодушно вскидывает бровь, наблюдая за моим бешенством.
Я хватаю с полки шкафа прошлогоднюю награду, полученную нашим классом по итогам игры КВН, и запускаю в его сторону.
— Лисиииицына! — вопит Элеонора, глядя на дьявола во плоти, вовремя увернувшегося от статуэтки.
— Урод!
В ход идет все, что попадается под руку.
— Бешеная, — потешаясь, смеется он.
Одноклассники снова шумят и веселятся.
— Алена! — «спешит» ко мне классный руководитель, тяжело дыша, в тот момент, когда ладонь крепко сжимает вазу.
— Чтоб ты сдох, исчадье ада! — замахиваюсь, отправляя керамический предмет искусства в него.
Наклоняется вправо. Вазу с невозмутимостью, присущей только ему, ловит нерастерявшийся Юнусов, который сидит по соседству с демоном.
— Сееели на местаа, 11 А! — требует Элеонора, срываясь на хриплый крик и закрывает дверь в кабинет.
— Когда они едят мед вместе, производительность одного и второго складываются, олень ты лесной…
Я чувствую, что снова подкатывает злость. Ему обязательно делать это? Унижать меня при всех?
Произвожу расчеты, игнорируя очередную колкость, до тех пор, пока в спину не прилетает что-то.
— Ален, Абрамов… — пищит Харитонова.
— Погоди, — отмахиваюсь, ибо погружена в решение треклятой задачи.
Плевать. Сейчас я досчитаю…
— Тааак, Алена, ну что там у нас получилось? — зычно интересуется Элеонора, возвращаясь к своему месту. — У тебя выпало что-то, подними.
Нехотя отвлекаюсь на секунду, чтобы мельком взглянуть на пол.
В ужасе смотрю на «это». Совершенно точно краснею и теряюсь. Пока Элеонора проверяет решение, я лихорадочно соображаю, что делать. Поднимать — признать, что эти штуки в фольге мои. Господи… нет. Лицо огнем полыхает.
— Хорошо, но муторно, — своеобразно хвалит математичка, кивая. — Садись, четыре.
На негнущихся ногах иду к своему месту. Черти притихли.
О да, они прекрасно осведомлены о том, что именно лежит там на полу.
— Итак… — хмуро глядя на переглядывающихся учеников, продолжает она, — теперь сделаем задание со звездочкой, оно…
— Не наступите, изделие пострадает! — театрально хватаясь за сердце, предупреждает ее Ян, — Тогда Лисицына до типовой задачи, как и до ЕГЭ так и не доберется! Девять месяцев, все дела…
Волна дичайшего хохота гулко прокатывается по кабинету.
Осознав, что он имеет ввиду, я заливаюсь алой краской пуще прежнего.
— Что вы…
Весь кошмар в том, что Элеонора, пыхтя, наклоняется и подбирает с пола злосчастные фольгированные пакетики.
Сердце отбивает дробь. Внутренности скручиваются в тугой узел, когда она, покрываясь бордовыми пятнами, растерянно смотрит в мою сторону.
— Алена! — падает ее голос на октаву вниз. — Ты… Я… Встань!
Ошарашено сверлит меня широко распахнутыми глазами из-под очков с толстой оправой.
— Не мое… — шепчу на глубоком выдохе тихо, не в состоянии произнести это громче.
Стыд густо оседает на щеках. Руки начинают трястись на нервной почве, и я непроизвольно сжимаю ладони в кулаки.
— Какой… Какой срааам! — возмущенно кричит она и трясет находкой в воздухе, веселя тем самым всех вокруг.
— Я… Это не мое, Элеонора Андреевна, клянусь, кто-то кинул, — запинаясь, в отчаянии объясняю я пожилой женщине.
На ее лице застыл первобытный ужас, перемешанный с брезгливостью.
— Да расслабьтесь, Лисицына не забывает о защите, что похвально, — насмешливо произносит Беркутов. — Князев и Аверин, видимо, не в состоянии самостоятельно позаботится об этом…
Ну все. Дамбу прорывает.
Чека выдернута.
Ярость взрывается в груди атомной бомбой.
Я резко вскакиваю со своего места. Отравленная ненавистью кровь стучит по венам. Звенит звонок, но меня сейчас не способно остановить даже начавшееся землетрясение.
Беркутов равнодушно вскидывает бровь, наблюдая за моим бешенством.
Я хватаю с полки шкафа прошлогоднюю награду, полученную нашим классом по итогам игры КВН, и запускаю в его сторону.
— Лисиииицына! — вопит Элеонора, глядя на дьявола во плоти, вовремя увернувшегося от статуэтки.
— Урод!
В ход идет все, что попадается под руку.
— Бешеная, — потешаясь, смеется он.
Одноклассники снова шумят и веселятся.
— Алена! — «спешит» ко мне классный руководитель, тяжело дыша, в тот момент, когда ладонь крепко сжимает вазу.
— Чтоб ты сдох, исчадье ада! — замахиваюсь, отправляя керамический предмет искусства в него.
Наклоняется вправо. Вазу с невозмутимостью, присущей только ему, ловит нерастерявшийся Юнусов, который сидит по соседству с демоном.
— Сееели на местаа, 11 А! — требует Элеонора, срываясь на хриплый крик и закрывает дверь в кабинет.