Глава 6

Алена

Аллочка сдувает прядь обесцвеченных волос со влажного лба и спрыгивает со стула.

— Пятьдесят девять, — информирует недовольно, стаскивая хозяйственные тканевые перчатки.

— Может, мы ошиблись, когда считали? — почесывая левую бровь, предполагаю я. Очень даже вероятно, учитывая, что Шевцова сбивалась дважды.

— Да леший с ним, поймаем, Ален. Не змея, так что не страшно, — ее аж передергивает.

Видимо, вспомнила недавно произошедшее у нас ЧП. Из террариума пару недель назад уполз удав Григорий. Вот где весь ужас-то первобытный! Мы два дня его найти не могли на просторах нашего зоомаркета, до тех пор, пока Аллочка в какой-то момент не завизжала диким криком.

Дело в том, что она по просьбе покупателя доставала с верхней полки корм, и в ту же секунду почувствовала, что рука коснулась «беглеца». Завопила как пожарная сирена. Пожилая женщина, стоявшая рядом, схватилась за сердце.

Благо Олег Дмитриевич очень удачно появился в магазине. Удав был пойман, а Шевцова пришла в себя после доброй порции валокордина.

«Ненавижу этих тварей ползучих», — стирая слезы с раскрасневшегося лица, произнесла тогда она, вцепившись в руку нашего начальника. Директор до сих пор на эту тему хохочет. Он не был в курсе фобии своей подчиненной и не догадывался о том, что в террариуме все это время убиралась только я. Хорошо хоть кормил он его сам. Мне страсть как жалко маленьких хомячков и мышек. Прямо сердце кровью обливается, когда понимаю, что разводим мы их лишь для того, чтобы они стали чьим-то завтраком… Несправедливо.

После утомительной поимки волнистиков, Аллочка по традиции принимается за макияж, а я кормлю многочисленных животных, населяющих наш зоомагазин: мелких грызунов, шиншилл и декоративных кроликов, которых так обожает моя Ульяна. Насыпаю зерновую смесь шумному семейству, выпорхнувших из клетки попугайчиков, канарейкам, неразлучникам и болтливому жако Аркаше. Рыбки тоже не остаются без внимания. Я позволяю Ульяне угостить их сухим кормом из баночки.

— Ну все, время чая, — торжественно провозглашает Шевцова, закончив наводить марафет. — Тебе еще аквариумы сегодня чистить.

Я напрягаю память и хмурю брови.

— Так сегодня ведь вроде как твоя очередь…

— Ну Ален, глянь какой у меня маникюр! Только сделала в салоне. Смотри какой рисунок бомбезный получился! — лучезарно и кокетливо улыбается, показывая мне свои длинные ногти, на которых изображены черные кошечки.

Я вежливо киваю. От модных тенденций я далека… Ей бы на эту тему с моими одноклассницами пообщаться, а не со мной.

— Класс, да? Еле уговорила Ирку из «Бьюти» прийти за час до открытия. Тебе, Лисицына, тоже не мешало бы привести себя в порядок. Маникюр, педикюр, — придирчиво осматривает мои пальцы.

— Так ты поэтому что ли опоздала? Ногти делала? — ужасаюсь я, игнорируя ее «дельные» советы.

— Ну да. Я и к Ире то опоздала, из дому поздно вышла, в метро еще застряла. Говорю ж коллапсас, — отмахивается девчонка и включает в розетку чайник, который нам любезно привез Олег Дмитриевич.

Коллапсас…

— Знаешь, я помою аквариумы, но только потому что боюсь за тех дорогущих цихлид. Вдруг они отравятся, — с опаской смотрю на свежий маникюр.

— Лисицына, ты — чудо! — целует меня смачно в щеку. — Ой, Алееенка! Я вчера с таким парнем познакомилась! Мечтаааа…

Я хмыкаю. Она вот так томно всякий раз вздыхает. Да только все эти герои якобы ее романа исчезают из жизни так же быстро, как появляются.

— А Костя? — спрашиваю снова с недоумением.

— А что Костя? Костя — это стабильность. Он дарит мне подарки, свидания устраивает и нравится моим предкам. Студент МГУ, при деньгах, с отдельной хатой. Пусть будет, — ненавязчиво подставляет чашки, намекая, чтобы я разлила нам чай.

— Ну обманывать-то его зачем, — аккуратно порицаю ее я.

— Ой, Лисицына, че ты правильная-то такая! Не дели мир на черное и белое. Я ж с остальными так, развлечения ради. Я своего академика ни за что не брошу. Мне еще это, женой гения становится. Ну во всяком случае, первый брак я планирую с ним.

В шоке распахиваю глаза. Рассуждения Шевцовой в голове не укладываются.

— Вадика, кстати, я бросила. Тяжело, знаешь ли, с двумя сразу встречаться. За телефоном надо постоянно следить, да и времени на себя в обрез остается.

Я качаю головой.

— Что бы ты понимала, Лисицына! — фыркает она.

— Я просто не знаю, Ал… Костя — хороший парень, что тебе еще нужно?

Усаживаю за стол Ульяну и ставлю перед ней чашку с ароматным чаем. Сами же возвращаемся в зал за прилавок. Стекла прозрачные, так что всегда можно незаметно и вовремя убрать кружку до того, как в магазин войдет клиент. В этом преимущество расположения нашего помещения. Торец здания, чуть левее от центрального входа в ТЦ «Мегаполис».

— Зануда он, понимаешь? Ботанище. Как начнет про эту свою квантовую физику заливать, так мне плохо становится, — пучеглазится Аллочка, доставая из пакета круассан. — Угощайся. От твоего ненаглядного Костика как раз. Вчера привез вечером.

— Какой молодец…

— Я на него наорала, — в очередной раз удивляет меня блондинка. — Будто он не знает, что я на диете!

Скептически вскидываю бровь, глядя на то, как выпечка стремительно исчезает во рту Шевцовой.

— И не надо так смотреть. До вчерашнего дня была на диете!

— А, — смеюсь, — ясно…

— Не всем ж так везет как тебе! Скирда ты гадкая! — скользит по моей фигуре недовольным взглядом. — Завидую я тебе, Лисицына! Но ты помнишь, бег — ну ваще ни разу не мое.

Я не могу сдержать смешок, вспоминая, как мы с Аллочкой однажды условились побегать вместе вечером. Мало того, что она опоздала (впрочем, как и всегда), так еще и вырядилась так, будто, как минимум, на вечеринку собралась: боевой раскрас, новый спортивный комбинезон яркой леопардовой расцветки. Только ленивый в тот вечер не смотрел на Шевцову, хватающуюся за живот. А спустя пятнадцать минут мучений она и вовсе заявила, что заслужила в качестве вознаграждения шаурму. Так что… да, она права, спортсмен из нее так себе.

Звякает колокольчик, Алла громко цокает.

— Иди, поклонник твой явился, — говорит насмешливо. — И поосторожнее давай с этим полоумным.

— Тише ты, услышит! — шикаю на нее и направляюсь в сторону вошедшего в зал лысоватого мужчины.

— Добрый день, — здороваюсь приветливо.

— И тебе, Аленушка, — останавливается и чуть кланяется.

Шевцова зовет его шизиком. Взгляд и впрямь у него немного неадекватный. Маленькие глазки постоянно бегают, рот растянут в широкой улыбке, а руки сложены перед собой. Он постоянно крутит большими пальцами, будто находится в нетерпении и куда-то спешит.

Наблюдаю за тем, как мужчина по традиции обходит все аквариумы, склоняясь у каждого.

— А можно не елозить пальцами по стеклу? — громко делает замечание Шевцова. — Не для того я натирала их вчера!

— Да-да, — кивает головой и затравленно косится на нее.

Алла строит презрительную мину и подходит к кассе, чтобы ответить на внезапно раздавшийся телефонный звонок.

— Поймать вам кого-нибудь? — дружелюбно предлагаю я.

— Парочку гуппи, Аленушка, — снова тычет пальцем на самый левый из аквариумов под сопровождающий это действо тяжелый вздох Аллы.

— Хорошо.

Пару минут пытаюсь поймать рыбок, на которых он указывает. Рукав зеленой футболки с логотипом на груди мокнет, потому что «нырнуть» приходится очень глубоко.

— Не та, не та, — злится он, и приходится изловчиться, чтобы понять, кто вообще нужен.

Наконец, мне удается угодить ему. Пара вертлявых гуппи в пакете с водой. Надуваю его воздухом, завязываю резинкой и прохожу на кассу. Жду пока этот чудик достанет деньги. Высыпает кучу монет и просит отсчитать девяносто пять рублей. Алла брезгливо морщится.

— Спасибо тебе, Аленушка! — кладет передо мной конфету, явно с давних пор залежавшуюся в кармане его брюк, и, кланяясь, уходит, прижав к груди пакет.

— Жесть, Лисицына. Меня от одного его вида выворачивает. Неопрятный, руки мокрые как у неврастеника. Бе, — она брызгает мне на ладони антисептик. — И как таких земля носит?

— Просто человек болен, — отвечаю я ей. — Не забывай, что он чей-то отец, сын, брат. Никто ведь от подобного не застрахован.

— Упаси боже, — крестится она слева направо.

Поражаюсь, как православный человек, который ходит в церковь ставить свечки (пусть лишь за безбедную жизнь и олигарха), не знает таких элементарных вещей.

— Поставка сегодня в два, Олежка звонил, — сообщает она. — Опять глаза ломать, глядя в накладную.

Я молчу. Уж лучше, сидя на стуле, в накладную смотреть и карандашиком галочки ставить, чем как я, не разгибая спины разбирать коробки и расставлять впоследствии товар.

— Олесе позвоню, пусть тоже выходит, — прикладывая телефон к уху, говорит она. Шевцова имеет ввиду нашего нового стажера.

— Так у нее же вроде выходной…

— А нечего отдыхать, когда другие работают, — надевая на нос очки, деловито заявляет Аллочка.

***

Шевцова отпускает меня в шесть и с барского плеча «дает мне на воскресенье выходной». Она у нас как никак старший продавец. «Почти царь и бог торговли» — как зовет сама себя Аллочка. А порой и вовсе представляется заведующей магазина, коей, конечно, не является.

«А я, между прочим, всю Танькину работу делаю», — пропыхтела как-то мне в ответ обиженно. Я всего лишь на всего поинтересовалась, когда это она успела получить повышение. Танька — это Татьяна Андреевна Пельш, сестра моего классного руководителя, которая работает заведующей магазина вот уже несколько лет и обязанности, вопреки словам Аллы, выполняет исправно…

Уже сидя в электричке и поглаживая спящую на моих руках Ульянку, прислоняюсь лбом к окну и на миг прикрываю глаза.

Спина разболелась нещадно. Виной тому те огромные мешки с новыми кормами для собак. Пока растащила по углам все четырнадцать штук, чуть коней не дала. Не так уж у меня и много сил, как вначале казалось. А в понедельник, между прочим, тренировка… Петр Алексеевич итак мною не доволен в последнее время. Смотрит с такой жалостью, что стыдно становится. Да еще и на весы загоняет постоянно и вроде как невзначай обедами из столовой подкармливает. Так неудобно, что даже в глаза смотреть ему стыдно.

Я по началу отказывалась. Так он стал приносить эти самые обеды в тренерскую. Сказал, чтобы уважала труд его матери, работающей помощником повара в столовой. Вот и приходится с тех пор послушно есть, подавляя смущение…

К слову, в школьную столовую, именуемую красивым названием кафетерий «Фиеста» я наведываюсь крайне редко. И то только потому что Данька и Пашка уговаривают.

Вы бы видели тамошние цены! Булочки по восемьдесят рублей, супы по двести, салаты по триста — четыреста за порцию. Чай и тот пятьдесят рублей стоит… Как по мне, совсем перебор. Хотя, для того контингента, который там обучается — это вполне себе норма. Они ведь с детства не знают, что такое цена деньгам. Даже сдачу не берут, не то чтобы заморачиваться по поводу стоимости.

Запахи правда в кафетерии отменные… Как-то Данька без спросу купил мне крем-суп с шампиньонами. Вот это чудо чудное!

Желудок заныл, а во рту, кажется, даже появился вкус этого самого супа. Сглотнула. Ничего… Бабушка Маша почти наверняка уже борща полную кастрюлю наварила. К приезду своих девочек она всегда готовится тщательно. Ну и пусть, что мы ей не кровные… Относится она к нам, как к родным. Добрейший души человек.

Мысли опять возвращаются к столовой. Последний раз я там была, когда со всех ног удирала от Романа Беркутова, ненавистного одноклассника, устраивающего мне ежедневные квесты по выживанию.

Губы растягиваются в ехидной улыбке. Я страшно горжусь тем, что в тот день окатила его грязной водой. Это будет один из самых моих любимых школьных эпизодов (а чтобы сосчитать их хватит пальцев одной руки).

Надменное лицо Романа в ту секунду выражало поистине искреннее изумление. Наверное, подобной выходки он от меня никак не ожидал.

Всему есть предел в конце концов! Ну и пусть, что потом он это самое ведро в отместку водрузил мне на голову. Ожидаемо было от такого придурка, как он. И в принципе все бы ничего, если б я, находясь внутри этого самого ведра, не разгрохала стекло.

Слыша гневный зов завуча, Дубининой Венеры Львовны, я тряслась как осиновый лист на ветру. Прекрасно осознавая, что не смогу оплатить новое стекло. Сколько бы оно не стоило.

Пока я находилась в шоке от произошедшего, глядя на то, как на пол капает кровь, Беркутов успел, как обычно, заявить, что дверное стекло разбил он. И нет, он не эдакий герой, как вам возможно показалось. Дело в том, что этот парень всегда берет вину на себя. Наверное, дурной репутации ради. За ним тянется такой длинный шлейф из проступков, что просто уму непостижимо…

В кабинете директора медсестра, не обращая внимания на мой отказ, обработала пораненную руку. Я все это время пыталась объяснить присутствующим, что врезалась в стекло, убегая от Беркутова.

Он хохотал и крутил у виска, дескать посмотри на себя, что ты вообще можешь разбить. Мне никто не верил, и это было страсть как обидно. Не хотела я быть должной Роману, ни при каких обстоятельствах. Даже учитывая тот факт, что он действительно причастен к досадной случайности. Ведь из-за того, что на голове у меня было ведро, я и влетела так неудачно.

К разговору привлекли Петра Алексеевича, Элеонору Андреевну и даже уборщицу, являющуюся «свидетелем». Стало известно про совместное наказание, и тут уж деваться было некуда. Беркутов правда так и не дал возможность все объяснить. Вникнуть в то, что произошло между нами у взрослых не получилось.

В итоге, Борис Ефимович Невзоров, собственно директор школы, окончательно потерял звенья той цепочки событий, которую я пыталась озвучить. Прервал мои стенания, попросил всех выйти и оставил в кабинете только нас с Беркутовым. Не впервые мы вот так сидели перед ним. Роман со скучающим видом, закинув ногу на ногу, и раскаявшаяся я — с виноватым выражением лица.

Борис Ефимович сказал, что устал от нашего противостояния, и когда он в очередной раз принялся проводить воспитательную беседу, приводя вполне очевидные аргументы, я и представить не могла, что закончится эта его речь гениальной идеей. Идеей направить нашу неуемную энергию в нужное русло.

Мне вообще это нисколечко не понравилось. Берутов — тоже в восторг не пришел. Фыркая, как взбесившийся еж, он вскочил со стула и заявил, что стекло будет восстановлено, и на этом все.

Я в свою очередь заявила, что за стекло буду отвечать сама. Мы опять начали спорить, и Невзоров, выслушав наш эмоциональный диалог, пришел к выводу, что его затею надо реализовать как можно скорее.

— Станция «Бобрино» — объявляет механический голос.

Я спешно трясу Ульянку. Хватаю сонную сестренку за руку и бегу с ней к выходу.

На улице уже давно темно, народу почти нет.

Страшно. Не люблю я вот так поздно ходить с Ульяной. Всегда переживаю, что в случае чего, не смогу ее защитить, а для меня это — самое страшное на свете.

Петляя меж длинным забором и домами, которые стоят на окраине, мы выходим к знакомой остановке. Последний автобус, судя по часам, должен приехать через пятнадцать минут. На лавке спит пропойца. И, как назло, ни души. Одинокий фонарь освещает территорию, напоминающую пустырь.

Вообще Бобрино — глушь одним словом, но окраина деревни — особенно пугает. Напротив остановки располагается единственный на сегодняшний день функционирующий завод, справа — железнодорожная станция, а по периметру кругом лесополоса.

«Уписаться можно» — непременно прокомментировала бы пейзаж Шевцова. Так-то оно и есть. Не самое приятное местечко.

— Дым страшный, — шепчет Ульянка, показывая пальцем на большую трубу, устремленную в небо.

Я, отслеживающая местоположение принявшего на грудь, на секунду отвлекаюсь. Нервно вскидываю руку и смотрю на часы. Только пять минут прошло.

Мимо проносится автомобиль, оставляя после себя столб пыли. Ульянка кашляет, и я, проклиная идиота, что сидит за рулем, отвожу сестру в сторонку. Но машина, цепляя днищем гравий, сдает задом. И мне это совсем не нравится. Стискиваю покрепче руку Ульяны и бросаю взгляд на дорогу. Автобуса не видно. Людей тоже.

Тревога стремительно разливается по телу, пульс учащается.

Замечаю, что измученная жизнью черная приора в дополнение ко всему, полностью тонирована. И да, я не знаю местных жителей, у которых во владении был бы подобный автомобиль.

Это и пугает…