Эпилог
Инга
Сегодня особенный день. У нашей дочери день рождения.
Шесть лет. С ума сойти!
До сих пор не понимаю, как дети умудряются расти с такой скоростью. Кажется, только вчера Катя смешно коверкала половину слов, а сегодня готовится поступать в первый класс!
И празднуем мы, конечно же, здесь. В лавке.
Наверное, в этом есть какая-то высшая ирония. Или нет… Закономерность.
Именно сюда три года назад вошел незнакомый мужчина с маленькой девочкой. Здесь Катя впервые назвала меня мамой. Здесь я посмотрела на Андрея Чарского и решила, что он редкостный сухарь. Если бы тогда мне кто-нибудь рассказал, каким будет сегодняшний день, я бы посоветовала этому человеку сменить дилера.
— Мам!
Вздрагиваю.
Катя несется ко мне из второго зала, на ходу поправляя съехавший набок ободок с кошачьими ушками.
— Там шарик лопнул!
— Не беда. Мы можем еще надуть. Попроси папу.
— Папа разговаривает.
— Тогда дядю Вадика.
— Он ест!
Ну конечно.
Это уважительная причина.
Я тяжело вздыхаю и поднимаюсь со стула. Точнее, предпринимаю попытку подняться. На восьмом месяце некоторые привычные действия становятся той еще задачкой. Проходя к подсобке, бросаю взгляд на мужа. От того Андрея, которого я встретила здесь три года назад, почти ничего не осталось. Иногда он, конечно, снова становится непроницаемым и собранным. Особенно на работе. Но дома он совершенно другой.
А главное — мой. Два года как официально. И три — фактически.
До сих пор иногда смотрю на обручальное кольцо и испытываю совершенно идиотское удовольствие. А уж от того, что у нас все же случилось продолжение, и подавно. Ладонь сама собой ложится на живот. Малыш будто чувствует внимание и начинает активно толкаться под ребра.
— Ай.
— Что? — Андрей оборачивается и мгновенно меняет курс.
— Ничего!
— Точно?
— Рожать мне еще нескоро, — ворчу я. Чарский кивает, впрочем, не сводя с меня настороженного взгляда. Он такой паникер, господи. Именно поэтому нам понадобилось столько времени, чтобы решиться на второго ребенка.
Со стороны, наверное, все выглядело просто. Поженились. Обжились. Катя подросла. Почему бы не родить еще одного? Мы тоже так думали. Пока однажды не заговорили об этом всерьез. И вдруг выяснилось, что каждый из нас варился в каком-то своем страхе.
Андрей до животного ужаса боялся за меня, ведь однажды во время родов он уже потерял женщину, которую любил. И хоть умом вроде бы понимал, что снаряд не падает в одно место дважды, один черт трясся
Я же боялась немного другого. Двух полосок, которые могут вновь обернуться ничем. Первого УЗИ. Каждой следующей недели. Мне казалось, я просто не переживу, если и эта беременность закончится катастрофой.
А потом мы поговорили начистоту. И стало легче. Нет, страх не исчез, но бояться вместе оказалось гораздо проще.
— Инга, тебе помочь?
Поднимаю голову.
Лиза. Она до сих пор работает в лавке. И если вы недостаточно удивлены, добавлю, что за последние три года она превратилась в мою правую руку. Именно на нее я планирую оставить лавку, когда уйду в декрет.
— Нет, я беременна, а не больна, — повторяю в сто пятый раз. Не знаю, со всеми ли так беременными, но со мной как-то чересчур носятся. Нет, иногда это даже приятно. Но чаще — раздражает.
Боже, о чем я? Куда я шла? Ничего не помню. Чувствую, как с каждым днем все больше тупею. Обвожу взглядом пространство в попытке вспомнить, за чем шла. Сегодня моя лавка мало походит на магазин. Мы сдвинули часть стеллажей к стенам, освободив пространство для длинного праздничного стола. И развесили шары под потолком, а над витринами растянуты гирлянды. На месте, где обычно проходят наши мастер-классы, сейчас сидит десяток детей. В этом году мы проводим для них мастер-класс по составлению парфюма.
Гостей много.
Мои родители, которые приехали еще утром. Мать Андрея. Анна Сергеевна, все еще работающая в нашей семье. Наши друзья с детьми и… Людмила Георгиевна с мужем. Наши отношения с бывшей тещей Чарского не стали теплее за прошедшие годы. Но мы придерживаемся нейтралитета. И, к сожалению, на большее вряд ли стоит рассчитывать. Эта женщина любит Катю. Катя по-своему любит ее. Только поэтому я буду терпеть ее присутствие в нашей жизни столько, сколько придется. Благо у нас практически никогда не возникает необходимость взаимодействовать напрямую.
— Мам! Ну, мы будем резать торт?
Торт? Разве я не за шариком шла? Как будто за ним… Но похоже, пока я тупила, мне нашли другое задание.
Ну, торт — так торт. Иду в подсобку, достаю из холодильника огромную коробку. Распаковываю и вставляю свечки. Андрей все же приходит мне на помощь — торт действительно огромный, и таскать его в моем положении неудобно. Выходим, напевая «хэппи бёздей». Гости подхватывают слова. Катя хлопает в ладоши, сияя так, что у меня глаза слезятся.
Андрей подходит сзади и обнимает меня, осторожно поддерживая живот.
— Только не реви.
— Так трогательно…
Он тихо смеется мне в волосы.
Катя набирает в рот воздуха.
— Желание загадала? — кричит кто-то.
Катюша послушно зажмуривается. Через секунду распахивает глаза и с первой попытки задувает свечи.
Раздаются аплодисменты. Я тоже хлопаю, пока Андрей не перехватывает мои ладони, целуя пальцы.
— С днем рождения нас, мам.
Сердце пропускает удар.
Нас. Когда-то одно это слово в применении к Кате казалось мне почти запретным. Теперь оно мое по праву.
— С днем рождения, папочка.
Улыбаюсь и целую его.
— Фу-у-у! — немедленно возмущается именинница. — Они опять целуются!
Все смеются. Я, тоже посмеиваясь, отхожу от мужа на шаг и принимаюсь резать торт. Дети наперебой требуют себе кусок побольше. Лиза пытается выяснить, кому досталась тарелка без вилки. Один из мальчишек поднимает руку и нечаянно переворачивает стакан с соком. Бегу за тряпкой в подсобку. Здесь прохладно. Тихо. Пахнет картоном, воском и ванильной отдушкой. Хорошо. Но зачем я пришла?
Со стоном задираю голову к потолку. После родов надо что-то попить для памяти.
Малыш ворочается. Я улыбаюсь. Мы уже знаем, что будет мальчик. Катя сначала немного расстроилась. Она почему-то была абсолютно уверена, что мы обязаны подарить ей сестру. Потом подумала и решила, что брат тоже сойдет. Главное, чтобы слушался. Не имею ни малейшего представления, откуда у нее взялась уверенность, что младенец вообще будет кого-то слушаться. Похоже, кое-кого ждет сильнейшее разочарование.
Я уже собираюсь выйти, когда слышу голос Людмилы Георгиевны.
— Ты видел ее живот?
Замираю. Не собираюсь подслушивать. Правда. Просто почему-то не могу пошевелиться.
— Его трудно не заметить.
— Но как-то ей удавалось почти до последнего это скрывать! Катя говорит, мальчик будет.
— Ну и хорошо. Здоровый бы был.
— Да что хорошего-то?! Пока эта не могла забеременеть, Катюшке хоть какое-то внимание перепадало. А сейчас своего родят, еще и сына, наследника, так, думаешь, им будет дело до нашей девочки?!
Что-то внутри меня натягивается до предела и лопается с таким звоном, что на миг я вовсе глохну. Вот, значит, как. Эта… Сжимаю в руке забытую тряпку. Так вот зачем я сюда пришла! Жаль, мне в один момент стало на все плевать. И на разлитый сок, и на липкий пол, и на то, что у нас гости.
Делаю глубокий вдох и решительно выхожу за дверь. Людмила Георгиевна стоит ко мне спиной и потому сначала ничего не замечает. А вот ее муж, прекрасно все видящий, шикает и виновато отводит глаза. Лишь тогда эта кошмарная женщина оборачивается.
— Инга…
— Инга, Инга… Да вы продолжайте, что замолчали? Выскажитесь уже, наконец. Сцедите яд! Вдруг полегчает?
Лицо Людмилы Георгиевны покрывается красными пятнами.
— Как ты со мной разговариваешь? Где твое уважение к старшим?!
— Разговариваю я с вами ровно так, как вы этого заслуживаете. А уважение… Знаете, это такая штука, которая не возникает по факту. Его нужно заслужить. — Мой голос становится громче. Ничего не могу с собой поделать. Все накопившееся за эти годы — ее косые взгляды, мелкие выпады вроде негативного отзыва на мою лавку, попытки унизить — поднимается разом и встает поперек горла. — Так вот, о чем мы? Я вас, наверное, разочарую, но дело не в том, что мы не могли завести ребенка. Могли. Просто сознательно не спешили.
Она моргает.
— Что?
— То! Мы не хотели, чтобы Катя хоть на секунду почувствовала, будто в нашей семье появился кто-то важнее нее. Хотели дать ей время. Сначала привыкнуть ко мне. Потом к тому, что мы с ее отцом поженились. Убедиться, что его любовь не исчезнет и не станет меньше только потому, что рядом появилась я.
Людмила Георгиевна открывает рот, но я вскидываю ладонь.
— Я не закончила.
Наверное, я страшна в гневе. Во всяком случае, ее муж благоразумно делает шаг назад.
— Катя — наш ребенок. Мы ее любим, как только могут любить своего ребенка вменяемые родители. И это никогда не изменится. Ни после рождения ее брата. Ни если у нас появится еще пятеро детей. Потому что любовь, Людмила Георгиевна, не пирог, который приходится нарезать на все более тоненькие кусочки. Ее не становится меньше. Она, наоборот, растет.
Рука сама ложится на живот. Малыш затих. Будто тоже слушает.
— И уверяю вас, что нашей с Андреем любви на всех хватит.
Людмила Георгиевна растерянно переводит взгляд на мой живот и поджимает губы.
— Я не хотела тебя обидеть…
— Меня можете обижать сколько угодно. Я переживу. Но не вздумайте сказать что-нибудь подобное Кате. Потому что иначе я сделаю все от себя зависящее, чтобы ваше общение прекратилось.
Жестко? Да. Но мне плевать. Это моя дочь. И если для ее спокойствия мне придется прослыть конченой стервой, значит, так тому и быть.
— Ты не посмеешь! — шепчет Людмила Георгиевна, но уже без прежней уверенности.
Усмехаюсь.
— Хотите убедиться? Рискните!
Я разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь в подсобку. Только там понимая, как сильно меня трясет.
Тряпка все еще зажата в кулаке. Смотрю на нее и нервно смеюсь. Я была в таком состоянии, что могла запросто пустить ее в ход.
Сажусь на край стола. Сердце колотится где-то в горле. Живот каменеет от напряжения, и я тут же пугаюсь, начинаю медленно гладить его по кругу.
— Тише, маленький. Все хорошо. Мама просто немного разозлилась.
— Немного?
Вздрагиваю.
В дверном проеме, скрестив на груди руки, стоит Андрей. Уголок его губ подозрительно дергается.
— Ты давно здесь?
— Достаточно. Хотел вмешаться. А потом так тобой залюбовался… — Он подходит вплотную. Разводит мои колени и устраивается между ними, опустив руки на живот. На восьмом месяце прижаться как следует уже не получается — между нами живет маленький человек и нагло занимает собой все свободное пространство. Но я отлично чувствую каменный стояк мужа.
— Тебя возбуждают истерички?
— На истеричку ты в тот момент походила меньше всего, — улыбается Чарский.
— Правда? Я так орала!
— Не знаю, как другие, а я видел перед собой львицу, готовую на смерть сражаться за своего детеныша. И это, девочка моя, такой секс…
Андрей чуть ведет бедрами, проходясь по чувствительным точкам.
— Ты такой озабоченный… — смеюсь я, вмиг возвращая себе хорошее настроение.
— Жалуешься?
— Нет, — отвечаю ему серьезным взглядом. — Радуюсь! И люблю.