Глава 5

Инга

Букет от Миши стоит посреди кухни. Огромный. Я бы даже сказала — вызывающий.

Я смотрю на него, застегивая серьгу, и невольно улыбаюсь.

Та самая ваза из коридора — единственная, нашедшаяся в моем доме, совершенно не вяжется с этим цветочным великолепием и едва может его вместить. Слишком маленькая для такого количества цветов, собранных вместе. Белые пионы нависают над столом тяжелыми шапками. Между ними прячутся кремовые розы, веточки эвкалипта и крупные оранжевые ранункулюсы.

Когда мы были женаты, Миша тоже частенько радовал меня букетами. А я не возражала. Тогда я думала, что так будет всегда. Оказалось — нет. И может, поэтому меня это тронуло, будто впервые?

Я отворачиваюсь от букета и беру ключи.

Ободранная нога напоминает о моих ночных приключениях ноющей болью в связках.

Твою мать. Ссадина за ночь подсохла, но стоит сделать пару шагов, как ногу начинает неприятно тянуть. В машине морщусь каждый раз, когда приходится нажимать на педаль. Подозреваю, что мне лучше было бы отлежаться. Но теперь уж что? До дома дальше, чем до ресторана, где мы договорились встретиться.

Я приезжаю на пять минут позже и паркуюсь рядом с мерсом Гуськова. Он сидит у окна с чашкой кофе. Миша никогда не опаздывает. Не знаю, как у него это получается, учитывая извечный столичные пробки — это прямо талант.

Увидев меня, он поднимается из-за стола. И меня отбрасывает назад. В те счастливые времена, когда мы были молодыми и влюбленными.

— Привет.

— Привет.

Он целует меня в щеку. От него пахнет незнакомым мне парфюмом и кофе. А еще чем-то очень знакомым. Ах да, кондиционером для белья! Хоть что-то осталось неизменным.

Сажусь на пододвинутый Мишей стул. Он улыбается до боли знакомой улыбкой баловня судьбы. Я смущенно утыкаюсь в меню. Яйца такие, яйца сякие, скрэмбл и шакшука. Удивляюсь обилию блюд из яиц, прежде чем вспоминаю, что в кои веки меня пригласили на завтрак. Раньше мы предпочитали завтракать дома. А вот на ужин выбирались достаточно часто. А потом вообще перестали куда-либо ходить. Сначала из-за токсикоза. Потом…

Я резко захлопываю меню.

Нет. Я не буду погружаться в это снова и снова. Пестовать свою боль и лелеять, позволяя ей разрастаться внутри. Однажды я уже позволила ей все уничтожить, ничего хорошего из этого не вышло.

Заказываю большой латте и картофельные вафли с форелью, крем-чизом и авокадо, а на закуску — круассан с абрикосовым джемом. Миша берет шакшуку и сырники.

— Рад тебя видеть.

— Так вроде недавно встречались, — кокетничаю я.

— Все равно рад. А ты?

— Я тоже рада твоему присутствию в эти дни.

— Какие — эти?

Застываю, будто парализованная, бегая туда-сюда взглядом по его реально недоумевающему, но искренне заинтересованному лицу.

Ч-ч-черт. Черт! Твою мать. Спасибо, что напомнили, почему мы расстались…

Откашливаюсь. Кусаю будто онемевшие губы и, наконец, выдавливаю:

— Завтра будет три года, как со мной приключился выкидыш.

Гуськов бледнеет. Сводит каштановые брови, отчего у него на лбу образуется знакомый залом, напоминающий букву «Т».

— Да, точно. Черт… Как же бежит время, правда? Уже три года. Извини… Мне так жаль, Инг…

— Проехали, — выдавливаю из себя улыбку. — Я бы, может, тоже забыла, — вру, — но тут просто такое совпадение на днях приключилось…

И я рассказываю. Про Катю. Про ее «мамочку» и истерику. Про Андрея. Про день рождения, который я зачем-то взялась организовать.

Миша слушает меня молча. Крутит чашку в руках. А когда я замолкаю, переводит взгляд на окно и тяжело вздыхает.

— Не понимаю, что тебя так впечатлило.

— Серьезно? То есть тебе самому не кажется странным такое вот совпадение?

— Нет, — качает головой, уставившись на меня глаза в глаза. — Абсолютно. Это просто чужой ребенок, у которого разыгралась фантазия.

— Конечно. Спасибо, — улыбаюсь я.

— За что?

— Ты не поймешь, — отмахиваюсь со смехом. Ведь, правда, как ему объяснить, что мне просто нужно было услышать это от какого-нибудь другого человека, чтобы мои мозги тут же встали на место.

Гуськов выгибает бровь и немного осуждающе качает головой. Мы несколько секунд смотрим друг на друга. И знаете, мне становится легче. Потому что все так, да… Никакой мистики и знаков судьбы. Никакого переселения душ. Есть просто маленькая девочка. Есть ее уставший отец. Есть женщина с не до конца пережитым горем. И очень странное совпадение. Вот и все чудеса!

— Тебе не стоит ввязываться в этот праздник, — говорит Миша.

Конечно, он прав. Спорить с ним сложно. Я и не берусь. Приподнявшись, ерзаю на стуле в попытке найти более удачную позу, и тут ногу простреливает очередной вспышкой боли. Такой резкой, что я даже ахаю.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Нога болит?

— Слегка ободрала о стремянку.

— Покажи.

— Да ерунда!

— Инга.

Тот самый тон, от которого раньше хотелось одновременно спорить и слушаться. Я сдаюсь. Но меня заставляет отступить вовсе не его настойчивость, а привычка. Наверное, когда слишком долго живешь с человеком, некоторые вещи остаются с тобой навсегда. А может, обо мне просто слишком долго никто не заботился, и сейчас я не хочу себе отказывать в этом маленьком удовольствии.

Миша опускается к моим ногам и, задрав вверх широкую брючину, присвистывает:

— Да тут конкретное воспаление. В больницу ты, конечно, не ездила?

— Ну, какая больница, Миш?

— Доедай. Я тебя в травмпункт отвезу. Здесь недалеко.

Я что-то там лепечу, возмущаясь, но Гуськову до моих причитаний как будто совсем дела нет. Он, активно работая челюстями, доедает свою шакшуку и переключается на сырники. Ну… Я тоже принимаюсь за круассан. Доев, едем в травму. К тому моменту нога прилично так отекает и начинает не на шутку болеть. К счастью, перед нами почти никого. Только…

— Мама! — ахает Катя.

У меня сердце буксует. А ноги, которые меня и без того не очень-то держали, окончательно слабеют. Так, что я, может быть, даже упала бы, если бы меня не придержал Миша.

Судорожно облизываю мгновенно пересохшие губы. С глупой улыбкой смотрю на Катюшу, сидящую у кабинета травматолога. Перевожу взгляд на потрепанного плющевого зайца у нее на коленях. На розовый пластырь с единорогом, украшающий ее лоб. И только потом обращаю внимание на Андрея.

Наши взгляды сталкиваются. Чарский выглядит так, будто не спал примерно столько же, сколько и я. Взъерошенные волосы. Щетина. Темная футболка под расстегнутой курткой. В руках бутылка с водой.

Катя тем временем соскальзывает с кушетки.

— Катюш, стой, — дергается Андрей, но поздно. Она уже несется ко мне через весь коридор. Мне остаётся только распахнуть объятья. Гуськов перехватывает меня за талию и крепче прижимает к себе.

— Мамоська! — врезается в меня Катя, выбивая дух из нас обеих.

— Привет, Катюш. Ты опять меня с мамой спутала? Я — Инга, помнишь? Тетенька, которая организует твой праздник.

В общем, все правильно говорю. И крепко прижимаю ее к себе. Потому что говорить я могу что угодно. А чувствовать — нет. Меня ломает. Катя пахнет детством, клубничным шампунем, пластилином и немного лекарствами.

Ее маленькие ручки обнимают меня за шею. Я на секунду закрываю глаза, позволяя себе насладиться этими бесхитростными объятиями. Открываю и… встречаюсь взглядом с Андреем.

Отстранившись, я тычу пальцем в курносый нос:

— Поняла? М-м-м?

— Неть. — Хмурится.

— Ну, это ничего. Поймешь еще. Лучше расскажи, что с тобой приключилось? День рождения отменяется, или нет?

— Я упала.

Голос у Катюши трагический.

— Сорвалась со шведской стенки. Вроде ничего страшного, но я решил перестраховаться, — поясняет Андрей, подходя ближе.

Катя включается в диалог, с гордостью делясь подробностями своего падения и активно размахивая руками. Я киваю, слушая ее вполуха. И впитываю, впитываю, впитываю в себя каждый ее взгляд, каждый жест и поворот головы.

— А ты ко мне плиехала, да? — спрашивает, немного выдохшись.

— Ну… Вообще-то я тоже свалилась.

— Со сведской штенки?

— Ах, если бы. Все гораздо прозаичнее — я упала со стремянки.

— Тозе вниз головой?

— К счастью, нет, — хихикаю.

— Залко.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке. Разве можно быть настолько очаровательной? Жалко ей… Вот умора. Катюша в ответ тоже улыбается. Твою ж мать. Как щемит в груди!

— Чарская Екатерина Андреевна! — окликает Катю медсестра. Улыбка на губках Катюши меркнет.

— Не хосю к влачу. У миня нисе не болит.

— Болит, не болит, а провериться надо, — стоит на своем Андрей. — Тебя просто посмотрит доктор. А потом мы поедем есть мороженое.

— И сколько зэ саликов ты мне купишь?

— Два?

— Тли! И посыпку-селдечки.

— Ладно! Сердечки — так сердечки. Покажешь, — теряет терпение Андрей. Я разжимаю руки, и Катя отходит к отцу, напоследок еще раз крепко-крепко меня обняв.

— А ты пойдес с нами есть молозыное?

— Боюсь, нет. К завтрашнему дню мне нужно быть огурцом, поэтому сегодня я буду лечиться, — сиплю я.

Катя выглядит расстроенной, но перспектива провести завтрашний день в моей компании заставляет ее смириться с действительностью и не спорить.

— Это она? — несколько напряженно интересуется Гуськов, о котором я уже забыла и думать.

— Она? — недоумеваю я.

— Ну, да. Девочка, которая думает, что ты ее мама.

— Ты же слышал, зачем спрашиваешь? — хмыкаю я. — Как думаешь, какова была вероятность того, что мы снова встретимся?

— О, да господи! Инг, ну ты ведь разумная женщина!

Я опускаю взгляд на собственные руки. На след от обручального кольца на пальце, которое я сняла перед тем, как меня забрали в родзал, да так больше и не надела… И вздрагиваю от крика. Осмотр Катюши, похоже, не задался.

— Мама… Ма-а-амоська…

— Дурдом. Я выйду покурить, — бормочет Гуськов.

— Давай, — пожимаю плечами. Мне, признаться, сейчас лучше побыть одной. Эти слова, то, как она их произносит, режет мне сердце!

Стоит Мише выйти за дверь, как из кабинета высовывается лохматая голова Андрея.

— Инга, прости, я знаю — это странная просьба, но ты не могла бы к нам присоединиться?

Могла бы! Я вскакиваю так быстро, будто все это время только и ждала его предложения. Катя за дверью принимается рыдать еще громче, поэтому я буквально вламываюсь в кабинет травматолога. С ума сойти.

— Ну, ты чего? Больно, что ли? Тщ-щ-щ… — шепчу я, морщась от боли собственной. Катя уже в той стадии истерики, когда и двух слов связать не может. Я подхватываю ее со стула, сжимаю в объятьях и принимаюсь туда-сюда покачивать, приговаривая что-то бессвязное. Но успокаивается малышка, лишь когда я додумываюсь продемонстрировать ей свою ободранную ногу. Дескать, гляди, че у меня есть! Твоя шишка — вообще фигня по сравнению с этим. Катя впечатляется. И даже доктор присвистывает.

— Тоже шведская стенка?

— Н-нет. М-мама со стьемянки упала, — всхлипывает Катюша.

— Вот это да. Давайте тогда с мамы начнем? Она более смелая?

Вымученно улыбаюсь. И перевожу взгляд на Андрея. Интересно, что скажет доктор, если я попытаюсь ему объяснить, что я ей вовсе не мать? Угораздило же вляпаться! Будто прочитав мои мысли, Чарский хмурится. Открывает было рот, но тут уж я не даю вмешаться:

— Да, давайте. Болит — жуть. Вчера так не было.

— Вчера?! Так вы еще и не сразу кинулись? — возмущается врач.

— Дело было ночью — не хотелось вас беспокоить. Да и не думала я, что со временем так опухнет…

— А вы куда смотрели? — доктор поворачивается к Андрею, досадливо качая головой.

— Виноват. Недоглядел за обеими.

— А ты, Катерина, тоже за мамой недоглядела?

— Недогидела, — сокрушается Катерина.

Господи, как это все пережить?