Глава 12

Роман

Наташа разобралась в мопсах лучше меня и уже заранее накупила для щенка всяких штук, вплоть до супершампуня — чтобы меньше линял. Как ни крути, а шерсть от животины неизбежна, и придётся за ней следить.

Дома мелкого ждали и корм, и корзиночка, где ему будет уютно спать, и ещё куча всякой такой нужной фигни.

Наташа встретила меня с горящими глазами.

— Ну? — спросила она. В ответ пёсик снова заскулил у меня в куртке и высунул мордочку в тепло дома. — Ой, какой хорошенький! Покажи.

Я достал щенка и посадил его ей на руки.

— Пока не таскай его долго, он пусть привыкнет к нам, — попросил я. — Так хозяева сказали сделать.

— Ладно, — кивнула она. — Ну что, пойдём смотреть, где твои миски?

— Ты уже всё расставила?

— Ага.

— Понятно. Слушай, я его Кате покажу, лады?

Наташа задумчиво повернулась на меня.

— Давай её вовлечем тоже в процесс ухода за щенком. Её это может отвлечь.

— Ром, — улыбнулась Наташа, поглаживая щенка по спинке. — А тебе Катя всё-таки очень нравится. Я это сразу поняла.

Я смутился. Да что ж такое — все видят мои чувства, как бы я ни пытался хмурить брови и скрывать их! Только одна Катя не видит. Или видит, просто не хочет отвечать на них… И правильно, я бы тоже такому придурку, как я, не ответил, после всех насмешек.

— Да никто мне не нравится, — отмахнулся я. — Просто не хочу, чтобы она в депрессии год валялась. Про неё уже в школе спрашивают учителя.

— Что ж, это чудесная идея, Ром, — одобрила Наташа. — И, возможно, девочка тоже увидит твоё доброе сердце.

— Горящее, как сердце Данко? — не удержался и съязвил я.

— Рома, Рома… — покачала головой Наташа. — А ты всё тот же.

— А кого ты ждала в моём теле? — пожал я плечами. Снял куртку и кроссы, забрал у неё щенка и пошёл наверх — показывать малька той, кому я его в большей степени, и купил.

У её двери остановился. Понял, что волнуюсь. Вчера вроде виделись, даже недавно обнимались, но это было словно сбой программы и будто бы давно. Сердце билось быстрее обычного. Надеюсь, она не заметит, что я, как это… неровно дышу рядом с ней.

Постучал, и спустя миг дверь открылась. Голубые глаза были сухими, хоть и такими же безжизненными, как и прошлые дни.

— Привет, — сказал я.

Она сразу же увидела щенка на моих руках, и её лицо просветлело. Губы тронула мягкая нежная улыбка. Блин, вот бы мне так хоть разочек улыбнулась, прям вот разик. Эх, мопс ей нравится больше меня точно…

— Ути, кто это у нас? — протянула она руки к щенку.

— Через порог не передают, — заявил я и втолкнул Катю в комнату, закрыл за собой дверь и уселся на её диван. Теперь не выгонит. — Ну, иди посмотри.

Катя села рядом, её колени, выглядывающие из-под домашнего платья, касались моих джинсов. Непреодолимо захотелось коснуться их пальцами и сжать… Очень неуместное сейчас желание, и я заставил себя несколько раз вдохнуть глубже и перестать думать о ногах Кати.

Она забрала малыша и посадила на свои колени. Нежно гладила тонкими пальцами его голову. А пёсик смотрел на неё, изучая новое лицо.

— Какой ты хороший, маленький… Ты всё-таки купил его? — убрала она волосы за уши и глянула на меня.

— Как видишь, — пожал я плечами словно равнодушно, а сам ловил каждое её движение. А ещё я видел так близко её веснушки на носу… Очень красиво.

— Сколько же ему?

— Четыре с половиной месяца.

— Дорогой?

— Не дешёвый.

— А сколько он стоил?

— Какая разница, Кать? Не думай об этом.

— Просто интересно…

— Обошлось без кредита.

— Слава богу.

— Хотя на доске объявлений была такая услуга.

— Серьёзно? — снова подняла на меня свои голубые глаза Катя, и я в них словно провалился.

Оу, где диван? Кажется, я куда-то плыву…

— Серьёзно, — ответил я. — Щенок в кредит — пожалуйста, и такое уже придумали.

— С ума сойти, — Катя вернулась к щенку. — Такой красивый. Малыш… А ему, наверное, много чего ещё нужно?

— О, дофига всего, — хмыкнул я. — Ему шмоток и ухода надо больше, чем мне.

Катя мягко рассмеялась. Как же я рад был слышать наконец её смех, пусть пока слабый и тихий. И на щенка она отвлеклась — мой фокус сыграл.

— Слушай, ну я не очень в этом всём секу, — обратился я к девушке. — Малышу нужен уход, а Наташа не всегда свободна. Подготовка к свадьбе там, ну, сама понимаешь… Ты можешь помогать мне по уходу за ним, пока маленький?

— Конечно, — кивнула она. — Говори, что надо делать, я помогу. Мне даже приятно. Да и… Пора брать себя в руки.

— Пора, Кать, — кивнул я. — Ты очень верно мыслишь. Давай, что ли, почитаем, чем их кормить?

Я достал телефон из кармана джинсов и открыл браузер.

— А я уже почитала, — ответила она и смущённо улыбнулась. — Я тебе так расскажу.

— Правда?

— Правда, — сказала Катя. — В тот вечер, когда ты сказал, что хочешь купить щенка, но не разбираешься в них, я сама открыла браузер и погуглила о мопсах. Значит, самое главное, что надо помнить об их рационе…

Катя увлечённо рассказывала об особенностях питания этой породы, а я только и поражался её способности так качественно и быстро запоминать информацию. И опять же — приятно было отметить, что она так увлеклась этим вопросом. Глаза горят на собаку не меньше, чем у Наташи, — вон, из рук не выпускает. Как бы не пришлось покупать второго пса, чтобы дамы не подрались, — папа будет рад! Ему сегодня только предстоит узнать, что в доме нас отныне пятеро с новым членом нашей семьи — мопсёнком.

— Понятно, — произнёс я, когда Катя закончила говорить, а я всё внимательно выслушал. — Спасибо, что посмотрела. Так и будем делать.

— А как зовут-то его?

— Собаку?

— Ну а кого ещё? Это вообще он или она?

— Он.

— Так есть имя или нет?

— Нет.

— А какое же придумать?

— Ну, не знаю, — пожал я плечами. — Хочешь, назовём его Шарик?

— Ром, — тихо рассмеялась Катя. — Какой Шарик ещё?

— Ну, не хочешь Шариком, давай — Бобиком.

Катя рассмеялась звонче. И чего её так смешат эти клички? Обычные вроде…

— Раз тебя смешат мои варианты — дай ему кличку сама.

— Может, Бруно?

— Почему Бруно?

— Не знаю, — пожала плечами Катя. — Слышала где-то. Понравилось.

— Пусть будет Бруно. Я не против.

— Бруно. Бруно, ты теперь Бруно, понял? — повторяла Романова на разные лады кличку пса. — Запоминай. Ты Бруно. Ром…

Я поднял на неё глаза. Наши взгляды пересеклись и словно бы переплелись между собой.

— Ты его для меня купил? — спросила Катя.

— И для тебя тоже.

— Чтобы отвлечь от бабушки, да?

— …Да.

— Почему ты это делаешь?

— Ты не поняла сама?

— Нет.

Настал тот самый момент, когда мне что-то придётся сказать ей. Но как же это трудно! Язык просто не слушался.

— Я… хочу с тобой дружить, Кать, — всё же выдал я.

Катя распахнула глаза шире и уставилась на меня.

— Дружить? — переспросила она. — Как?

— Так, — ответил я и потянулся к её губам.

Достиг лица, но Катя увернулась, я лишь скользнул губами по её бархатной щеке…

Катя встала на ноги и опустила на ковёр щенка. Повернулась ко мне.

— Я же просила, — сказала она так, словно я пытался сделать какую-то гадость. Да, может быть, это сейчас было и неуместно, но неужели у неё совсем ничего ко мне нет? — Просила меня не трогать, Ром. И ты мне обещал.

Я тоже встал на ноги. В горле першило, а в грудь словно кол вбили.

— Да, помню. Прости, это было… неуместно, наверное… Я просто…

— Мы не сможем дружить, — покачала она головой, отступая ещё дальше от меня.

Кол в груди вошёл ещё глубже, лишив возможности дышать.

Вот как, значит.

— Почему? — выдавил я из себя.

— Потому что я тебе не доверяю, — ответила честно она. — И… мне сейчас не до того. Спасибо тебе за всё, что ты сделал для меня. Спасибо всей твоей семье — Петру Сергеевичу, Наташе, но… Мы не сможем с тобой быть друзьями.

— Понятно, — заставил я себя улыбнуться, хоть скулы сводило от боли. — Что ж… Это твоё право. Только щенка не бросай… Потому что тебе его подарил я.

Я нервно провёл по волосам пятёрней. Подбирал слова, что ещё сказать. А потом решил — зачем? Ей всё равно этого ничего не нужно.

Молча развернулся и вышел, закрыв дверь за собой.

Попов был прав сотню раз.

Это игра в одни ворота.

Она никогда меня не примет, как бы я ни извернулся.

Она в который раз меня отвергла, даже после таких честных слов, которые мне было сказать трудно и которые я произнёс вообще впервые.

Только смогу ли я прогнать её из своего сердца?

Катя

Щенок тихо заскулил. Я села прямо на ковёр рядом с ним и снова посадила малыша к себе на колени.

Сердце билось так гулко, что заглушало и другие звуки.

Мозги просто плавились, неспособные принять столько информации разом. За прошедшие дни столько всего произошло, что я уже ничего, мне кажется, не понимаю…

Несмотря на всю боль внутри, связанную с потерей, я не могу не реагировать на то, что происходит вокруг. Меня волнует поведение Романа. Он вообще меня… волнует.

Я не понимаю перемен в нём. Он поддерживал меня как друг, они с отцом всё организовали, чтобы достойно проводить бабушку, одна я бы не справилась точно. Щенка принёс — этот поступок тоже говорящий. Только, что именно он хотел сказать, я не понимаю. В его искреннее желание быть со мной я не верю — слишком много всего было, просто не получается поверить. Особенно когда он говорит о дружбе, а сам пялится на мои ноги и снова пытается меня поцеловать.

Да не хочу я ему дарить свой первый поцелуй, потому что ему в очередной раз хочется поиграть мной. Это точно опять какая-то игра…

С другой стороны, зачем бы ему со мной нянькаться, если только не…

Если что? Нравлюсь ему? В это поверить ещё сложнее будет.

Он столько раз выражал презрение ко мне, смотрел как на отбросы общества, что последнее, во что я поверю — что нравлюсь ему. Скорее, решил приручить, только, для чего, не понимаю. Чтобы потом со всем классом посмеяться?

Нет уж, я не доставлю никому такого удовольствия!

Я очень благодарна ему, но не позволю нарушать границ в общении. Да и просто разговаривать я бы не хотела… Потому что тогда я теряю контроль над собой и влюбляюсь в Рому ещё больше. А потом поползу из этого дома с разбитым сердцем. С такими, как Питерский, всегда так… Лучше не начинать, так всем будет проще.

Роман

Долго слонялся из угла в угол, безрезультатно пытался себя отвлечь.

Включал видео на телефоне, выключал, понимая, что до меня не доходит ни слова о том, что говорят в видео. Мысли насквозь пропитаны ей, этим её «мы не сможем дружить».

Отложил телефон в сторону и улёгся лицом в подушку.

Меня грызли и стыд, и боль, и горечь.

Может, я как-то не так сказал? Почему она не хочет хотя бы попытаться?

Я же не предложил ей ничего такого, просто дружить, общаться. Я вообще с девчонкой первый раз в жизни дружить захотел, но… не захотела она.

Может, это слишком не вовремя всё?

Наверное. Но меня как будто накрывает с головой этот тайфун чувств, когда я рядом с ней. Начинаю плыть, туго соображать, и в мозгу остаётся лишь одно желание — отчаянно хочется ощутить её. Коснуться, провести рукой по волосам, прижать к себе… О поцелуе уже вообще молчу — в который раз она отказалась, а я как больной ищу её губы, едва мы остаёмся наедине.

Конечно, я прекрасно помню, каким был с ней, и поведение Кати мне понятно. Мозгами. Но душа требует её отклика. Для меня давно всё изменилось, и раньше ситуации с бабушкой. Наверное, этим летом, когда в каждом моём сне была она, когда моё тело так остро стало реагировать только на неё, когда я стал мечтать о поцелуе с ней как о чём-то недостижимом и важном.

Я давно о тебе мечтаю, девочка.

Но признаться сам себе не мог и не смог донести это до тебя.

Как мы теперь будем жить рядом с ней, через стенку?

Я просто не представляю себе этого.

И как себя вести? Лучше оставить её в покое, наступив себе на горло, или снова попытаться заслужить её доверие?

Попытаться и опять наткнуться на её отказ?

Боюсь, что не переживу этого снова. У меня сердце чуть из груди не выскочило, когда она сказала своё нет. Кровь так и била в виски, уровень адреналина зашкалил, а по спине словно электрошокером прошлись.

Это даже физически больно. Как удар в солнечное сплетение.

Наверное, самый верный путь — не трогать её.

Она совсем не тянется ко мне сама, всё, что я делаю сейчас, уже не может исправить того, что я делал раньше.

Катя только рада будет, если я оставлю её в покое.

Я сам себя словно загнал в ловушку…

Уже завтра нам предстоит ехать в гимназию в одной машине, снова сидеть за одной партой, и мне нужно принять решение до утра.

* * *

Утром решение было принято.

Я оставлю её в покое, раз так ей противен. От возможности поцелуя бежит как ошпаренная — вот и пусть делает что хочет.

Забуду. Куда я денусь. Жил как-то весь прошлый год, и этот доживу.

Знаю, что будет тяжело, но дальше так продолжаться тоже не может.

Не верит? Мне кажется, это лишь часть правды.

Я просто ей не нравлюсь, вот и всё.

С Поповым всё ещё сложнее.

Пусть Катя и не давала мне повода считать себя своей, но и Попову я не дам быть с ней. Не знаю как — любой ценой их разведу. И при мне она ни с кем не будет встречаться — урою каждого, кто хотя бы посмеет взять её за руку.

А вот когда мы расстанемся после школы и я уже не буду её видеть, пусть строит свою жизнь как хочет.

Она меня тоже задела за живое — сколько за ней бегать-то?

* * *

Привёл себя в порядок. Настало время брать свой рюкзак и спускаться на завтрак, чтобы затем поехать в гимназию, но мысль, что она, скорее всего, уже там и поедет со мной в одной машине, не давала мне покоя.

Да, я решил не трогать её больше. Но это не означает, что я перестал к ней испытывать чувства, которые ругал и ненавидел, которые рвали мне душу в тряпки и не давали спать. Но их так просто никуда не деть, я всё ещё буду их испытывать, при виде неё моё сердце будет ёкать, а мурашки — бегать по затылку, когда её запах будет достигать моего обоняния, но я это понимаю и пытаюсь морально оказаться готовым.

Если бы только это было возможно…

Уже спускаясь по лестнице, я понял, что весь мой настрой полночи и всё утро улетел в трубу, — я встретился с её голубыми глазами, и мои ноги тут же стали предательски ватными… А вместе с тем всё перечисленное выше — и сердце ёкнуло, и мурашки по затылку пробежали…

Катя сидела за столом в кухне. Такая же бледная, как и все последние дни, только как будто нанесла немного косметики, чтобы попытаться скрыть следы бессонных ночей. Она ненавидит, когда её жалеют, — это я уже о ней понял, и сейчас не удивлён, что Катя пытается своё состояние не показывать и даже спрятать. Впрочем, выходит у неё это плохо, но данного на весь класс слова её защищать я не стану забирать. Если кто-то что-то только посмеет вякнуть насчёт её бабушки или вообще плохое о ней — будет иметь дело лично со мной, будь то парень или девушка, неважно. Получат все одинаково, только по-разному.

Я заставил себя дойти до стола. Хотя бы кофе выпью, всё равно кусок в горло мне сейчас не полезет. Катя лишь глянула на меня и опустила глаза в чашку. Тонкие пальцы оказались сжаты в кулаки, сидела она в напряженной позе, что выдавало то, что она так и не привыкла к нашему дому и чувствует себя здесь чужой.

— Доброе утро, — сказал я.

Не можем же мы даже не здороваться?

— Доброе утро, — сухо отозвалась она.

— Как щенок ночь провёл?

— Нормально, спал рядом с моей кроватью. Наташа присмотрит за ним, пока мы в школе.

— Понятно.

Катя встала из-за стола. Она молча ушла. На столе осталась её недопитая чашка кофе.

Меня снова скрутила боль. Ей так противно со мной рядом находиться, что она даже кофе бросила? Или дело не во мне всё же? Не хочет она больше кофе, а я себя уже накрутил.

Нервно провёл рукой по волосам. Я ничего уже вообще, кажется, не понимаю.

Что-то и мне кофе расхотелось вовсе. Я выпил простой воды и вышел в гостиную. Сел на диван, держа в руках свой рюкзак.

— Ребят, а вы что оба не поели совсем? — спросила Наташа, которая уже успела посетить кухню и увидеть лишь недопитую чашку с кофе и стакан воды на столе из всего завтрака. — Блинчики вообще нетронутые даже.

— Не хочется, — отозвался я.

— Ты не заболел? — вгляделась в меня Наташа.

— Нет, — ответил я и встал с дивана. — Я подожду Катю в машине. О щенке не забудь, Наташ. Мы его назвали Бруно.

Мы назвали.

Эти слова какой-то горечью всколыхнули воспоминания о вчерашнем вечере.

Как мы говорили, шутили даже, как улыбалась Катя и забавно морщила при смехе носик. А потом снова оттолкнула меня, уже в который раз, когда я опять потерял контроль над собой и полез к ней, желая получить лишь каплю ласки.

Сморгнул несколько раз, чтобы прогнать непрошеные воспоминания, и пошёл к машине. Сколько же ещё меня от это всего будет штормить?

Катя

Странное утро. Я, словно оголённый нерв, от всего дергаюсь.

Я будто забыла, как жила до этого. Забыла, как ездить в гимназию и учиться. Сложно было представить, чтобы я сейчас углубилась в какие-нибудь уравнения вместо своих переживаний. А их было очень много…

Как я смогу влиться в учебный процесс?

Все говорят верно, даже Питерский, — я не имею права перечеркнуть свои прошлые успехи и поломать собственными руками будущее. Если я не буду успевать, плохо закончу хотя бы одну четверть — контракт на льготное обучение будет расторгнут. Я не могу этого допустить! Бабушка бы точно расстроилась…

Я снова взяла её фото в руки.

— Бабуль, ну как дальше-то?

Ответа, конечно, не последовало. Я вздохнула и поставила фото на место.

С того чёрного для меня дня прошла уже неделя. Боль, конечно, никуда не делась, но я понимала, что мне надо жить дальше, и пыталась концентрировать внимание на другом.

Меня поддерживала Даша, которая приходила к нам несколько раз, — Пётр Сергеевич разрешил. Наташа тоже была ко мне очень внимательна, в этом доме приятная атмосфера, чего я никак не ожидала. Это, конечно, не мой дом, и мне всё ещё непривычно здесь, но дом Питерских стал моим убежищем и пристанищем, за что я очень благодарна этой семье. Никогда бы не подумала, что семья политика, его молодой жены и сына-мажора может быть столь сострадающей, доброй и даже заботливой… Петра часто дома не бывало, но он всегда интересовался моим состоянием и здоровьем, когда приезжал.

А Рома…

У меня до сих пор очень двойственные чувства по поводу него. Меня и раньше штормило, а сейчас меня просто разрывает от эмоций, даже несмотря на горе внутри меня. Он заставляет меня чувствовать что-то еще помимо боли, заставляет ощущать себя… живой, как бы странно это ни звучало. Со смертью бабушки во мне самой словно что-то оборвалось, мне стало всё равно на весь мир, я уже думала, что навсегда превращусь в бесчувственное бревно, но Рома странным образом вызывает во мне эмоции — и хорошие, и не очень.

Его поддержка в самые трудные дни — я чувствовала её. Но можно ли ей доверять? Я не знаю, на чём основана его помощь. Мне всё время кажется, что тут какой-то подвох…

А эти объятия в машине после процессии…

Меня до сих пор трясти начинает, едва я вспоминаю, как он прижимал меня к себе, моё сердце заходилось не только от слёз, но и от странных чувств, которые не имели отношения к ситуации.

Именно поэтому я сегодня так резко ушла из кухни, когда пришёл он. Мне просто тяжело выносить его присутствие. Его пристальный взгляд серо-голубых глаз нервирует. Я совсем теряюсь наедине с ним, руки начали дрожать, и я не хотела, чтобы он это заметил. Не хочу, чтобы он когда-то догадался, как меня помимо воли колошматит каждый раз от его присутствия рядом, запаха и взгляда…

Я поднялась к себе, чтобы сделать передышку. Здесь, в моей маленькой берлоге, мне немного легче. Я выдохнула немного, успокоилась. Но теперь мне снова придётся идти вниз и ехать с ним в машине. Да ещё и первыми уроками сразу в двойном объеме, как назло, была алгебра, на которой Алла посадила нас вместе.

Придётся мне это всё пережить. Бегать от него не выход, тем более что он упорно нарушает мои границы. А я… могу сломаться однажды. Глупо, но я и сама думала о поцелуе вчера. Только я понимаю прекрасно, что для избалованного и девочками, и благополучием Романа я просто очередная забава, и, получив от меня всё, что ему хочется, он без сожаления переключит внимание на кого-то типа Инги в нашем классе. А я… просто не вынесу ещё одного удара от судьбы.

Пусть всё остаётся так, как сейчас. Мне это хотя бы знакомо…

Возле моих ног заскулил малыш.

— Бруно! — улыбнулась я ему и взяла на руки щенка. — Ты уже не спишь на моей подушке, невоспитанный мальчик?

В ответ он тихо тявкнул, а я рассмеялась.

Щенок плакал, и я взяла его в постель на ночь. Знаю, так делать нельзя, но нам обоим было так холодно и грустно, а вдвоём — тепло и хорошо. Мы уснули, а проснулись на одной подушке. Щенок, вымотанный стрессом от смены дома, так крепко спал, что не слышал, как я собиралась, и проснулся уже после того, как я ушла в кухню.

— Ладно, пойдём, я отнесу тебя поесть.

* * *

— Ну что? Едем? — спросила я Питерского, когда спустилась вниз.

Бруно уже отнесла в кухню и показала его еду. Малыш изучал свои миски под присмотром Наташи.

Рома же со скучающим видом ковырялся в телефоне, а моё лицо — я очень на это надеюсь — не выражало никакого нервного напряжения. По крайней мере, сама я чувствовала в себе некую стабильность, если не спокойствие.

— Наконец-то, — цыкнул он языком и встал на ноги, намного возвышаясь надо мной. Красивый, высокий, широкоплечий парень в школьной форме. Он — выпускник, а я рядом с ним как семиклассница… — Я думал, не дождусь тебя уже. Чего копалась так долго?

— Я не копалась, — отозвалась я. Вот такой Рома мне больше знаком, пожалуй…

— Хочешь, чтобы Алла нам головомойку устроила за опоздание? — нахмурился Питерский.

— Нет!

— Тогда шевели колготками, Романова! — он двинулся мимо меня к выходу из дома. — В следующий раз я уеду и ждать тебя не стану, ясно?

Я промолчала. Не хочу раздувать ссоры на пустом месте. Молча села рядом с ним на заднее сиденье автомобиля. Смотрела в окно, пыталась настроиться на учёбу и то, как встретят меня одноклассники. Все уже знают, конечно, и взглядов с разными эмоциями мне не избежать: одни будут сочувствовать, жалеть, другие — смотреть с презрением, потому что слово «сирота» теперь мною заслужено, третьи — насмехаться… Мне придётся быть сильной. Снова.

Иногда я, опустив ресницы, ловила взгляд Романа. Ну и что он пялится? Я ему вроде бы опять безразлична стала, раз больше не плачу.

— Катя, — обратился он ко мне. Я в который раз удивилась, что он зовёт меня по имени. До ситуации с бабушкой я вообще думала, что он его не знает, — я же вечно была Рыжей и Заучкой!

Я подняла голову и посмотрела в лицо Романа. Наши взгляды пересеклись.

— Я думаю, что нам стоит сидеть за одной партой на всех уроках. Не только на алгебре.

Мои брови невольно поползли вверх. Как будто в параллельную вселенную угодила — Питерский предлагает нам сидеть за одной партой на виду у всех!

— Зачем? — спросила я.

— Ты хочешь, чтобы тебе задавали тупые вопросы?

— Ром, — вздохнула я. — Из всех, кто учится с нами в классе, самые тупые вопросы мне задаешь ты. Извини.

Рома нахмурился. Он прекрасно помнит все свои троллинги и знает, что Катенька права.

— Но я не буду спрашивать тебя о том, о чём тебе больно говорить. И если я буду рядом — пресеку и любые другие попытки это сделать. Иначе по тыкве получат.

Я закусила нижнюю губу и задумчиво уставилась на парня.

А теперь прав Рома. Обязательно найдутся те, кто захочет посмеяться надо мной. И при Питерском они в самом деле просто побоятся это делать. Есть только одно но…

— А тебе это зачем, Ром? — спросила я.

— Затем, Романова, — ответил он. — Что мой отец взялся тебя оберегать. Значит, и я буду. И вообще — твои слёзы уже полдома промочили. Я больше не вывезу!

Не знаю, шутка ли это была, но его аргументы показались мне вполне логичными.

— Ладно, — кивнула я. — Только, чур, учебники не отбирать!

— Пф-ф, я свои взял, — фыркнул он. А потом добавил: — А у тебя есть и что-нибудь поинтереснее, что можно отнять…

— Ром.

— Да шучу, — склонил Рома голову набок, и его чуб красиво опал на лоб. — Неужели ты думаешь, я тебе предлагаю сидеть за одной партой, чтобы троллить тебя двадцать четыре на семь?

Меня посетило странное желание запустить пальцы в его волосы и ощутить, насколько они мягкие или, наоборот, жесткие… Какой же красивый гад этот Питерский!

Прикрыла глаза на миг, чтобы прогнать дурацкие мысли.

— Именно так я и думаю, — кивнула я.

— Да расслабься, Рыжая, — миролюбиво ответил он. — Ничего я тебе не сделаю.