Глава 54

POV Ярослава

Серная кислота. Она беспощадна и выжигает мои внутренности, не заботясь о том, что мне мучительно больно. Она такая же, как и он. Абсолютно бессердечная к чужим чувствам.

И звук закрывшейся за ним двери, как выстрел в упор. Бам! Получи, Ярослава, не этого ли ты так отчаянно желала? М-м? За что боролась, на то и напоролась. С разбегу, черт побери!

И я готова рыдать навзрыд и сбивчиво шептать слова отрицания, но тут и ежу понятно, что я сама же и заблудилась в своих хитросплетениях. Он не просто отстал. И даже не охладел. Он брезгливо и холодно поставил меня на место, совершенно буднично огласив мне мой приговор.

«Ты теперь для меня как холодная котлета, которую до рези в глазах не хочется трогать. И знаешь почему, м-м? Потому что тебя уже подержал в руках другой. Это все. Больше не интересно».

И вот она я, все еще лежу там, где он меня оставил и со всей дури прикусываю кулак, потому что иначе, боюсь весь дом услышит вопли моего разочарования.

В себе. Потому что я чувствую то, что поклялась никогда к нему не чувствовать.

В нем. Потому что ему мои чувства никогда и не были нужны.

Какой-то жуткий, безобразный сюр. Полуночный кошмар, из которого хочется сбежать, но, увы, ничего не получается. Я все еще здесь. Я все еще чувствую, как горят от обиды щеки, как катятся по ним горькие слезы, как крошится в моей души надежда, что мне когда-нибудь будет все равно.

Да и было ли когда-то?

Встать с кровати так и не смогла в тот вечер, просто лежала бесконечно долго, пытаясь зализать те раны, что он так жестоко нанес мне. Заведомо провальное мероприятие. Слишком глубокие, посыпанные солью, рубцы уже воспалились. Без шансов.

Так и уснула. И всю ночь плавала в каком-то грязном болоте, слыша его тихий смех и те злые слова. Снова, снова и снова. Теперь они клеймом были выгравированы на подкорке головного мозга. Не забыть, не стереть, не вытравить.

Утром проснулась и тут же застонала в голос, понимая, что меня ждет дальше. Он, я и полтора часа по заснеженной Москве до ступеней моего института. А потом обратно? Боже, нет! И да, собиралась я как на каторгу, хотя и приводила себя в порядок долго и тщательно, я бы даже сказала, что с особым рвением. Скрыла красноту и припухлость глаз, надела красивое кашемировое платье, а волосы распустила по плечам блестящей каштановой волной.

Для него. Чтобы он видел — я не уничтожена. Это внутри я переломанная кукла, но это буду видеть только я. Больше никто!

Выхожу из комнаты и рефлекторно тяну носом. Тут тонко пахнет им — аромат пачули, кедра и немного табака. Где-то за ребрами тут же протяжно ноет, саднит, а потом расходится гулкой тахикардией в сердце. Что еще мне нужно знать о своих реакциях на этого парня? Господи…

Понимаю — уже спустился и, наверное, как всегда, пьет кофе, слегка прищуривая глаза. Иди туда же. Лечу как глупая мошка, хотя знаю, что в конце этого фонаря меня ждет неминуемая смерть. Так и случается.

Я есть. Но уже не для него. Проходит мимо, будто бы я всего лишь предмет мебели или пыль, летающая в воздухе. Или холодная котлета, выброшенная в мусорное ведро за ненадобностью.

Оглядываюсь, а потом прислушиваюсь. Он одевается и молча выходит за дверь. Выглядываю в окно и вижу, как Аверин уверенной походкой идет к калитке, а потом и выходит за нее, ни разу не обернувшись назад. И я снова, и снова сглатываю этот горький комок, что забил мне горло, но не выходит.

Задыхаюсь.

На учебу ехала с Евсеевыми. Всю дорогу молчала и полировала взглядом телефон. Но ничего! Пары прошли мимо меня. В конце занятий вызвали в деканат. Занервничала, но оказалось, что мне всего-то согласовали выездную практику и надо было поставить свой автограф, что я все еще согласна на это. Сделала все бездумно, гадая, будет ли меня ждать на парковке знакомый черный кроссовер, а еще, что я буду делать, если это все-таки произойдет.

Но он не ждал. И снова прицельный удар в солнечное сплетение. Бам! Бам! Бам! И не спрашивайте, как я себя чувствовала после. Нормально. От этого еще никто не умирал. И попробуйте только со мной поспорить! Я все это прожую и выплюну, а потом, спустя время посмеюсь над собой, мол «п-ф-ф, нашла из-за кого убиваться, подумаешь Аверин, видали и получше».

И я просто пропускала время сквозь себя, хоть оно и ранило меня своими ядовитыми клинками. За ужином полный игнор, ни слова от него не услышала, кроме сухих «угу» и «ага» на какие-то вопросы дяди Паши. Вот и все, а дальше только разойтись по своим спальням, чтобы закрыть глаза в ожидании нового дня. Который не принес ничего нового.

Еще одно утро, и я вижу, стоящий внизу, черный внедорожник. Спускаюсь, неспешно завтракаю, одеваюсь и все это под болезненными пулями его безразличия. Выхожу во двор и обреченно бреду к пассажирскому сидению, дергаю за ручку, но она мне не поддается. Мой недоуменный и его холодный взгляд изнутри салона в ответ. Прицельно прожигает дыру во мне. Неспешно открываются ворота и автомобиль трогается, оставляя меня одиноко стоять на подъездной дорожке, оголтело хапая стылый воздух.

Если бы вы знали, как это было больно. Если бы вы только это знали…

Я всю эту, отравляющую душу, гамму эмоций прочувствовала до самого дна, вкусила, посмаковала и пришла к выводу — я так больше не хочу. Никогда. Этим же вечером за ужином, разлагаясь внутри от щемящей безысходности, подняла насущный вопрос. Я бы хотела получить ответы. Но что ему мои желания?

— Ян, правильно ли я понимаю, что на учебу мне теперь самой? — спросила и вся оцепенела изнутри.

— Ага, — коротко потянул он, даже не поднимая на меня глаз, только наворачивая жаркое и что-то увлеченно читая в своем телефоне.

— А что такое, сын? — хмурит брови дядя Паша. Тяжелый взгляд в ответ и короткое, убивающее все внутри два слова:

— Дела. Важные.

Пристальный, пронизывающий взгляд отчима и закономерный вопрос:

— Водителя, Славка?

— Не надо, — буквально выскребаю я из себя, — я с Евсеевыми.

И никакой более реакции от него, ни взгляда, ни слова. Ничего! Будто и не было, между нами, когда-то бесстыдных разговоров в жаре русской парилки, а потом и сводящих с ума поцелуев в прохладе бассейна. Два абсолютно чужих друг другу человека, что вынуждены жить под одной крышей — вот и все.

И я решила, что если он смог остыть, то и я смогу. Вопреки всему. Даже несмотря на те слезы, что я опять роняла, пока его не было дома все следующие выходные и на ту иррациональную ревность, что поселилась у меня в душе и не хотела освобождать помещение. Плевать! Я заставляла себя жить дальше, бегать по утрам, слушать музыку, смотреть фильмы и собирать чемодан на море. Через не могу!

Этим и жила. Даже позволила Аньке вытащить меня на шоппинг и накупить мне кучу разнообразных бикини, парео и летящих разноцветных сарафанов. Она радовалась моему отпуску в разы больше, чем я. У меня же на уме были только сплошные гипотезы, где проведет новогодние выходные дни и ночи мой сводный кошмар. И от дум этих сразу становилось неописуемо тошно.

Как видите, внутри я превратилась в жуткую размазню. Не чета той Ярославе, что была раньше. И я бы рада вернуть себя прежнюю, да не могу. Смотрю на него и зависаю, хотя и не понимаю, чем он заслужил все это.

Вся надежда была только на двенадцать дней без его пагубного влияния. Там, где ярко светит солнце и шум прибоя сводит с ума своей песней, я забуду о нем. А потом вернусь в Москву другим человеком. Обязательно. Пренепременно, черт возьми!

— Брательник твой точно не едет? — спросила накануне вылета Анька.

— Нет. У него дела важные, — припомнила я его давние слова.

— М-м, ну ясно, — многозначительно ответила подруга.

— Что тебе ясно? — нахмурилась и переспросила я.

— Мне ясно, что он от тебя отвалил. Конкретно так отвалил, Ярка. Только вот ты вторую неделю ходишь будто бы пришибленная, а не прыгаешь от радости до потолка от такого расклада. А еще понятно мне, что ты страшным образом шифруешься даже от лучшей подруги и молчишь как партизан. Надеюсь только, что ты не натворила глупостей.

— Натворила, — после продолжительной паузы выдохнула я из себя.

— Переспала с ним? — строго спросила Анька, но я только прикусила губу и отрицательно покачала головой, — Колись, давай, Довлатова! — крепко обняла меня девушка и я тут же скуксилась.

— Ань?

— Ну?

— Мне так страшно…

— А поздно уже, Ярка, — нежно погладила меня по голове подруга и я всхлипнула, — и я, дура, все видела, но пугать тебя не хотела. Прости меня.

— И что делать? — задохнулась я.

— Жечь, подруга. Жечь так, как только ты и умеешь. Пусть это тяжело, но это пока. Ничто не вечно, потом еще посмеемся над всем этим.

— Именно…

И вот оно — томительное ожидание счастья. Аэропорт и на ногах кеды, вместо опостылевшей зимней обуви, а на лице улыбка, при виде взмывающих в небо самолетов. Где-то там стоит и наш. Он увезет меня в другой мир. В мир, где нет жестоких мальчиков с глазами цвета топленого шоколада. Там буду только я. Здорово звучит? А-то…

А потом как удар в живот с ноги — его запах бьет меня по рецепторам. Я его никогда и ни с чем не перепутаю. Хотя в мозгах бомбит только — да не может этого быть!

— Т…ты? — ошарашенно выдыхаю я, глядя как он размещается в соседнем от меня кресле.

— Я, — ответил он, и мы оба почувствовали, как самолет приступил к рулению.

— А…а ты же сказал, что будешь с друзьями, — почти в панике выдаю я.

— Я там, где я хочу быть и перед тобой отчитываться не собираюсь, сестрица, — и кривая улыбка всего на секунду отражается на его равнодушном лице.

Боже! Я тут же оглядываюсь на мать и отчима, а потом и вовсе пытаюсь сменить место своей дислокации, но ничего не выходит. Аверин невозмутимо перекрывает мне все пути отхода, а потом и вовсе достает и разворачивает на столике ноутбук, и врубает какой-то фильм по известным комиксам. А дальше только вставляет один наушник в ухо, смотрит на меня как на мышь подопытную и устало выдает:

— Смени пластинку, Довлатова. У меня твои судорожные метания уже в печёнках сидят, — и весь погружается в видеоряд ноутбука, вот так бесхитростно отбивая у меня желание что-либо делать дальше.

И да, я правда кажусь себе экзальтированной дурочкой, которую так легко обидеть и выбить из колеи парочкой незамысловатых оскорблений. Выдыхаю и отворачиваюсь, внутри снова и снова ругая себя за несдержанность. Тщетно, увы и ах. Да и сводный злыдень все не успокаивается, сидит неподвижно, но второй наушник оставляет на столе, будто бы приглашая меня сделать соответствующие выводы и заглотить эту наживку. Да только я не глупая рыба, чтобы на это купиться.

Взлетаем и я вижу миллионы огней ночной Москвы. Смотрю долго, пока огромный мегаполис совсем не исчезает из виду. И странное дело, мне становится так удивительно спокойно. Мерный гул турбин, уютная темнота салона и его обалденный запах. Совсем не замечаю, как закрываются мои глаза, и я погружаюсь в сон. Впервые за две недели сплю сладко и безмятежно, а во сне надо мной никто не смеется и не говорит обидных фраз. Нет, в этом сне он только пронзительно смотрит на меня, а потом наклоняется и нежно целует в губы.

Вздрагиваю и открываю глаза, со всей дури ныряя в шоколад его глаз. Смотрит пристально, а я запоздало замечаю, что кресло мое разложено, а меня укрыли пледом. Неосознанно дотрагиваюсь кончиками пальцев до губ и наконец-то спрашиваю:

— Что такое?

— Просыпайся, скоро посадка, — произносит равнодушно и отворачивается.