Глава 14
Сидел в беседке, смотрел в телефоне через приложение, как Ника собирает вещи, как одевает Полинку, и чувствовал, что из меня по капле вытекает жизнь. Хоть бы меня прямо сейчас пристрелили, чтобы не мучился…
Вот Ника оглянулась по сторонам, вздохнула, погладила рукой дверь в мою — нашу, нашу с ней! — спальню. Вытерла ладонью щеку и взяла Полинку на руки. А я запястье сгрыз до крови, чтобы не завыть как волк — не хотелось людей пугать, которые пока еще на меня работают.
Теперь смотрю на нее и не могу понять нихера — какая-то квартира, доверенность, долг. Десять тысяч долларов. Записка. А записка тут при чем?
— Нет, Ника, я ее не читал, — качаю головой и руки за спиной сцепляю, чтобы не сорваться.
Хочу схватить ее в охапку, сжать так, чтобы в себя ее вобрать. Чтобы она в меня просочилась — все равно мы уже давно одно целое с ней, и я сейчас просто режу по живому. Может, поэтому медленно соображаю?
Но Ника тоже закрывается, обнимает себя руками и отходит в сторону. Становится совсем маленькой и беззащитной.
— Значит, все это время ты думал, что я взяла твои деньги?
— Я не думал, Ника. Я видел, как ты их из сейфа доставала и в мешке из хранилища тащила. Ты одну камеру не успела жвачкой залепить. Могу тебе это кино показать.
Она смотрит на меня так странно, что внутри начинает шевелиться нехорошее предчувствие. Очень, очень нехорошее.
— Все-таки, одну пропустила, — сокрушенно кивает головой, и я как дурак, киваю ей в ответ. А она задирает подбородок и смотрит мне прямо в глаза. — Я не брала твои деньги, Тимур Талеров. Я их перепрятала, когда услышала, как Сотников с Жиганом «жучки» расставляли. Отправлять сообщением побоялась, думала рассказать, когда ты вернешься. А ты вернулся и прогнал меня, я тебе письмо в туалете написала, у Робби из тетрадки лист вырвала и ручку стащила. Говорить с тобой не хотелось после тех снимков, что мне Кристина прислала. Да и в машине тоже могли быть «жучки».
В горле пересыхает, мозг жжет. Смотрю в черные глаза моей девочки и верю. Нежели это правда, неужели я все это время зря…
— Ника, — хриплю, — это что же, значит, ты не была заодно с Самураем? И деньги ты не отдавала его кураторам из госбезопасности?
Она отходит еще на полшага и крепче себя обнимает.
— Заодно? С Самураем? Он меня пугал, я тебе сразу об этом сказала. Я его впервые здесь увидела, у тебя. А деньги… — она снова смотрит на меня странно и спрашивает: — Тимур, ты делал в детстве «секретики»?
Мой охваченный огнем мозг отказывается работать, но все равно сквозь жар вижу, как я учу детдомовскую малышню складывать в небольшие ямки цветные бусины на фольгу, сверху накладывать стеклышко и присыпать землей.
Снова внутри, в самой глубине что-то шевелится, ворочается — неудобное и громоздкое. Но Ника отвлекает, и я накрываю ледяными ладонями пылающую голову. А ее слова, каждое, расплющивает меня будто огромным прессом.
— Я сделала для тебя «секретик», Тимур. Третий садовый светильник от дома, возле самой дорожки. У тебя на даче. Себе взяла десять тысяч, даже не себе, подруге. Ей операцию сделали, я ей отдала свои деньги, все что были. Но их не хватало. Я бы у тебя попросила, ты бы дал, я знаю. Но ты был не на связи, а там срочно надо было. Она поправилась, моя подруга, и подарила мне свою квартиру, ты там нашел меня, беременную…
Я делаю к ней шаг, она снова отступает. Теперь моя очередь себя за плечи хватать. На самом деле я просто грудную клетку сдавливаю, чтобы она не взорвалась. Потому что сердце уже скачет внутри, бьется о ребра, как будто решило самоубиться раньше, чем до нас с ним доберется киллер.
— Ника, прости меня, — хриплю почти беззвучно. И бесполезно. Пускай считает меня еще большим уродом, чем я есть. Если бы она меня возненавидела, было бы просто зашибись.
— Мне пора, Тим, — она смотрит мимо меня и говорит мимо меня. Киваю, вкладываю ей в руку карту.
— Пин-код — день и месяц рождения Польки.
Она держит карту двумя пальцами, садится в машину к Полинке и отворачивается. Я смотрю вслед отъезжающему автомобилю и держусь. Держусь, держусь, сука, потому что, если не удержусь, на четвереньки встану и за ними как зверь побегу.
Мелькает мысль: может нахер все? Может, взять автомат, поехать к управе и выкосить всех генералов, и «наших», и «чужих». Пускай меня там же и положат, но зато Нике с Полинкой не надо будет прятаться. У меня есть автомат — хороший, новый.
За руль почти падаю, руки трясутся, перед глазами муть какая-то. Илюха чего-то хочет от меня, бежит следом, но я только головой мотаю. Все, пацаны, дальше я сам.
По трассе лечу под двести, а перед глазами Ника. Вот она регистрацию на рейс проходит, потом таможенный контроль, потом паспортный. Садится в посадочной зоне, Польку на руках качает и думает. Может, даже обо мне. Думай, сладкая, думай, мне хоть чуть легче дышать станет.
И только подъезжая к дому сквозь набитую ватой голову изнутри, из того самого места, где неспокойное шевелится и ворочается все ощутимее, пробивается простой вопрос. Откуда Ника узнала код сейфа?
* * *
Я проревела всю дорогу. Так вот почему он так себя вел со мной, называл предательницей, обвинял в обмане. Мало того, что считал воровкой, так еще и к чему-то Сотникова приплел. Нашел подельников!
Уже подъезжая к зданию аэропорта, принимаю решение. Охранники выгружают багаж, вносят внутрь и походят со мной к стойке регистрации. Мы успеваем, регистрация только недавно началась.
Сдаю багаж, вежливо прощаюсь с парнями и иду с Полькой в зону таможенного досмотра. Наши документы в порядке, и через короткое время я оказываюсь в зале ожидания. Пишу короткое сообщение и нажимаю «Отправить».
Вокруг счастливые, беззаботные люди. Бродят по дьюти-фри, что-то присматривают, примеряют, выбирают. А я сижу, прижав к себе Польку, и прячу лицо в одежде дочери. Скоро ткань становится мокрой, и я отлипаю от малышки. Объявляют наш рейс.
Продолжаю сидеть, обнимая дочку и глядя перед собой. Я не полечу туда, куда ты хочешь, Тимур. Я не твоя собственность, а ты всего лишь отец моего ребенка. Ты поиграл в семью, наигрался и отказался от нас. Поэтому теряешь на нас всякие права.
Посадка закончена, я встаю и иду обратно. Говорю таможенникам, что мне стало плохо, и я побоялась садиться в самолет. Прохожу всю процедуру в обратном порядке, но как только выхожу из посадочной зоны, снаружи раздается мощный взрыв и слышатся крики.
«Самолет взорвался… Загорелся при взлете… Загорелся и взорвался…» — только и слышно отовсюду.
— Ты, девочка, в рубашке родилась, — сочувственно смотрит на меня сотрудница аэропорта, — это ж надо, рейс пропустить, чтобы выжить!
Меня бьет мелкая дрожь, достаю телефон и непослушными пальцами набиваю сообщение Тимуру:
«Тим, мы живы, с нами все хорошо».
Как бы подло он не обошелся с нами, но я не могу допустить, чтобы он сходил с ума, думая, что послал нас на смерть. Тим не в сети, но как появится, сразу прочтет. И тут же прилетает ответное сообщение, нажимаю «Открыть» и удивленно моргаю. Это Алекс. В сообщении всего три слова, но столько теплоты слышится за этими словами:
«Приезжай. Я тебя жду».
* * *
Нахожу глазами этот светильник, как только ступаю на территорию. Иду нарочно медленно, потому что сам не знаю, чего хочу больше — чтобы деньги там были, или чтобы их не было. Я так и не спросил у Ники, откуда она узнала код сейфа. Побоялся позвонить, услышать ее голос и сорваться в аэропорт. Какая уже разница, если она не была заодно с Самураем, значит, все наши с Демьяном версии летят к чертям.
Нахожу в хозпостройке саперскую лопатку — у меня там много всякой херни. Беру на всякий случай еще веревку и нож. Зачем они мне, не знаю, особенно веревка, но беру.
Не могу идти дальше, сажусь на крыльцо, упираясь локтями в колени. Смотрю на этот фонарь гребанный и реально стремаюсь копать. Нехорошее предчувствие уже не просто ворочается, оно ползет холодной змеей, обвивает кольцами сердце, давит. Постепенно заполняет грудную клетку, и становится трудно дышать.
Мне кажется, я все время что-то упускаю, что-то неуловимое мелькает на задворках, только понять, что и поймать не получается. Смотрю на траву вокруг светильника — трава как трава, газон ровный, не примятый. Неужели неправду сказала? И зачем?
Вынимаю светильник из земли и аккуратно снимаю верхний слой грунта. Начинаю осторожно отгребать землю. Очень скоро лопатка натыкается на преграду, расчищаю землю и вижу черный полиэтилен — на записи Ника складывала деньги в черный мусорный мешок.
Дальше разгребаю землю руками, мешок запаян и тщательно перемотан скотчем. Представляю, как моя девочка старалась, клеила скотч, высунув кончик языка, и на сердце снова давят змеиные кольца. Странно, я нашел свои два миллиона, а нет ни радости, ни облегчения. Тоска по Нике и дочке есть, а радости нет.
Смотрю на пачки денег с полным равнодушием — от киллера миллионы не спасут. Я все равно токсичен для своих девочек, и сейчас им от меня лучше держаться подальше. Замечаю, что в пакете не только деньги. Старая школьная тетрадка и клубок свалянной шерсти.
Достаю клубок, недоуменно верчу в руке и понимаю, что это игрушка. Затасканная, серого цвета, глаз нет, вместо них пуговицы пришиты. Четыре лапы, хвост и уши. Собака или… котенок? Руки немеют, и игрушка падает обратно в развернутый пакет.
Стою на коленях возле разрытой ямы, руки дрожат как у припадочного, я медленно открываю тетрадку, и уже знаю, что там прочту.
«Здравствуй, Тим! Я сегодня еще не говорила тебе, как я тебя люблю. Сегодня мне приснился очень хороший сон, ты забрал меня из детдома…»
«Тим! Я очень соскучилась, а ты все не приходишь. Я тебя очень люблю, очень…»
«Дорогой, Тимур! У тебя сегодня день рождения, но у меня нет твоего номера телефона, и я не могу тебя поздравить. Когда ты меня заберешь, мы будем вместе праздновать дни рождения, твой и мой…»
Я хочу кричать, а не могу, в глотке будто заклинило. Руки трясутся, я с нескольких попыток переворачиваю каждый лист, исписанный детским почерком. Аккуратные закругления, ровные палочки — она была отличницей, моя Доминика. Влюбленная в меня девочка, которую я тоже любил. Доминика, Ника, Ника…
Ничего не вижу, глаза заливают пот и слезы, а вытереть не могу, в одной руке дневник Доминики, в другой Лаки. Я помню, так она назвала котенка, которого я ей подарил. Мужчины не плачут? Да похер.
Наверное, я с самого начала знал, что это она. Узнал ее личико, большие черные глаза, длинные густые волосы. Как шелковый водопад красивые. Точно знал.
Только не этот напыщенный придурок Тимур Талеров, в которого я превратился. А тот Тим, которому маленькая Доминика признавалась в любви. Он еще остался внутри меня, и он сейчас готов избивать меня ногами за то, что я так надругался над его девочкой.
Перед глазами мелькает ночной клуб, склад — правильно, ведь я бросил ее, она выживала как могла. И если бы в тот вечер она не спряталась в моем «Майбахе», ее купили бы эти две волосатые обезьяны, дружки Саркиса.
Меня всего трясет, зубы скрипят, натужно, со свистом втягиваю воздух. Я предал ее дважды, свою маленькую Доминику, а она оказалась настолько великодушной, что простила все и даже родила мне дочь.
Открываю последнюю страницу дневника.
«Я больше не буду писать тебе, Тимур Талеров. Раньше я всегда считала, что у меня есть ты, а я есть у тебя, и нужно просто дождаться моего совершеннолетия, чтобы быть вместе. Но ты отказался впустить меня в свою жизнь. Ты считаешь меня своей болезнью, своей одержимостью. Ты меня боишься, потому что я делаю тебя безоружным. Мой каменный Тимур Талеров становится уязвимым из-за меня, поэтому я должна отойти в сторону. Но мне тяжело от тебя отказаться, потому что каждый человек должен быть кому-то нужен.
Если ты встретишь Доминику Гордиевскую, ты ее узнаешь только по имени, поэтому первое, что я сделаю — сменю имя. Завтра заявлю о потере паспорта и напишу заявление, что хочу взять девичью фамилию матери — Ланина. Имя — Ника.
Прощай, Тимур. Если у меня будет сын, я буду ему нужна, и он будет меня любить. И если я не могу быть рядом с тобой, я могу родить себе другого Тимура — твоего ребенка. Тогда никто не сможет его у меня отнять, и в моей жизни снова появится Тим Талер. Мой сын».
— Нет, Ника, нет, моя девочка, — шепчу, смаргивая мешающую влагу, — нужна, не представляешь, как нужна. Я тоже люблю, и тебя, и Польку.
Достаю телефон, кое-как попадаю пальцами по экрану — по тридцать сообщений висит, что вам всем от меня надо? Набираю Нику — вне сети. Смотрю на часы — самолет уже должен быть в небе. Звоню Демьяну.
— Демьян, это она. Всегда она была, с самого начала. Моя Доминика, Гордиевская. Это не ее опознала Борисовна, другую девушку. Ты был прав, потому и свернули дело. Она сменила имя, сама, Самурай ее вычислил сразу, и эти суки решили ее использовать. А я просто…
Язык не слушается, но я спешу сказать, как будто Демьян может что-то сделать, может остановить самолет.
— Я вылетаю за ними, плевать мне на киллера. Только попробуй помешай, приеду к управе вашей с автоматом, и всех уложу, даже тебя, так что не лезь.
Демьян что-то говорит в ответ и матерится, а я вижу параллельный звонок от Ильи. Переключаюсь.
— Говори.
— Тимур, — он дышит как атомный реактор, и у меня по спине ползет липкий холодный пот, — самолет. Взрыв и пожар при взлете, они зарегистрировались на рейс, обе…
В сердце впивается ядовитое змеиное жало, больно, сука, так больно, что кажется, оно сейчас разорвется. Складываюсь вдвое и упираюсь лбом в разрытую землю. Падаю на спину, обхватив себя за плечи. И кричу. Это даже не крики, это больше похоже на вой, но мне надо выплеснуть то, что из меня сейчас рвется.
Все. Их больше нет. И меня нет. То, что осталось — пустая оболочка от Тимура Талерова, который несколько дней успел побыть Тимуром Большаковым. Теперь я лежу на спине и смотрю в небо. Перестаю выть, хриплю только, как додыхающий пес.
Беспрестанно звонит телефон, но я не беру. Оболочка не может разговаривать. Облизываю сухие потрескавшиеся губы. И пить она не может. И дышать. Зато она может убивать.
Медленно и аккуратно заворачиваю пакет — моя девочка старалась, я сделаю все, как делала она. Засыпаю тайник — «секретик», она назвала это «секретик». Ровняю землю, разворачиваю газон. Втыкаю обратно светильник.
Любуюсь своей работой, отряхиваю одежду. Отношу в хозпостройку саперскую лопатку, веревку и нож. Спускаюсь в подвал, достаю из тайника автомат.
Внутри меня тихо и спокойно, как и должно быть у настоящей правильной оболочки. По трассе выжимаю максимум, до города долетаю, устанавливая личный рекорд. Сижу в машине напротив управы, жду. Подъезжает служебный автомобиль, из него выходят четверо, и я понимаю, что небо сегодня на моей стороне.
Это он, тот, на кого работал Самурай. Под его руководством вся эта свора загоняла мою Доминику. И меня.
Беру автомат и бегу. Они все ссыкливые кабинетные крысы, увидели меня и лезут обратно в автомобиль. А я поливаю их очередями, и вижу, как навстречу мне бегут бойцы, вскидывая автоматы.
Хорошо, значит, я получу то, за чем пришел. Внезапно меня сбивают с ног, чье-то тело валится сверху, выбивая автомат, и я узнаю голос Демьяна.
— Тимур, придурок бешеный, что ты творишь. Успокойся, они живы, жива твоя Доминика, и дочка твоя жива.
Замираю, вдавившись мордой в асфальт, Демьян разворачивает меня на спину и хватает за воротник рубашки. Трясет так, что у меня чуть голова не отваливается, фокусирую взгляд, и он быстро говорит, глотая буквы:
— Она сбежать от тебя решила. Регистрацию прошла, а в самолет не села. Утечка топлива, самолет прямо на взлетной загорелся, а она в зале ожидания с Полинкой твоей осталась. Что ж ты наделал, идиот…
Демьян исчезает, и вокруг меня все становится черным.