Глава 25

Никогда не думал, что это так сложно — исповедоваться. Зато потом стало легко, будто с плеч неподъемный груз сняли.

Ника сидела тихой мышкой, слушала. Даже плакала тихо, только носом хлюпала, как Полька, когда на меня обижается.

В какой-то момент показалось, что она тянется ко мне, но стоило упомянуть эту скотину Рубана, возвращаемся туда, с чего начали. Ника снова закрывается от меня, и я понимаю, что наш разговор идет совсем не в ту степь.

Отнимаю ее ладошки от лица и вкладываю в них бокал. С меня неважный утешитель, «айсвайн» справляется лучше. По крайней мере, сегодня.

— Не плачь, Доминика, все прошло, — говорю, заглядывая в зареванные глаза. — Я больше не боюсь, я знаю, что смогу вас защитить. Вы — самое дорогое, что у меня есть.

— Тимур… — всхлипывает она, — ну почему ты такой непробиваемый?

Сдавливаю ее хрупкие запястья.

— Тимур… Почему ты больше не говоришь на меня «Тим»? Только на Тимоху.

Теперь моя очередь задавать вопросы. А ее — исповедоваться.

— Потому что ты стал другим. Ты все время разный, Тимур, разве ты этого не замечаешь? Иногда ты становишься тем Тимом, в которого я влюбилась. Иногда Талером, который нашел меня на складе в багажнике. А есть еще много всяких разных Тимуров, которых я просто боюсь, и никогда не знаю, кто из них сейчас рядом.

Вот это поворот! Я, конечно, контуженный, но не до такой степени, чтобы меня боялась моя девочка!

— Знаешь, — глажу большим пальцем тонкую кисть, — есть отличный способ определить. Память тела. Если не знаешь, кто перед тобой, тащи меня в кровать. Там сразу станет ясно.

Доминика поднимает на меня темные глазищи, в темноте я вижу только как они блестят. А потом начинает смеяться.

— Ты пошляк, Тимур, просто невозможный.

Сгребаю ее руки в свои.

— Доминика, если без шуток, то я нормальный, меня же обследовали, знаешь, сколько там бумаг тогда исписали? Километры, этими заключениями можно проложить дорогу по всему Эльзасу. Я просто привык все решать сам, ни на кого не обращать внимание, ни под кого не подстраиваться.

— Но я не хочу так, Тимур, — она подсаживается ближе, — я же не просто приложение к тебе.

— Не приложение, — соглашаюсь, — а продолжение. Ты — продолжение меня, ты для меня как я, поэтому ты со мной, а не Рубаном.

Опять этот Рубан, ну что ж он у меня из головы не идет, а? Но Доминика, кажется, не замечает.

— Правильно, Тимур, — ее глаза в темноте сверкают как лунная дорожка на волнах, — если мы одно целое, то, когда тебе больно, мне тоже больно. А когда я режу палец, у тебя течет кровь. Но ведь у нас не так?

Молчу. Да, не так. Я давлю, не заботясь о ее чувствах, и это приходится признать.

— Потому что я знаю, что потом будет все хорошо, — выдаю сдавленно, и она отодвигается.

— Я теперь понимаю, что не должна была рожать Польку без твоего согласия, — говорит из темноты Доминика. — Особенно, когда узнала о твоей семье. Но я за столько лет свыклась с мыслью, что у меня есть ты, а ты не захотел быть со мной. И я подумала, что, если у меня будет свой Тим Талер, мне не будет так одиноко.

Сердце будто выжимают внутри, так больно. Моя маленькая брошенная девочка, она не обвиняет меня, просто рассказывает. А мне хочется встать и с ноги зарядить в челюсть самовлюбленному мудаку Тиму Талеру.

Я ее оставил одну, трахал Кристину, других баб, малодушно оправдываясь, что каждый месяц перевожу Доминике деньги. Пока они все не пришли обратно.

— Я много думала об этом, и знаешь, что самое интересное, Тимур? Если бы Саркис тогда не заманил меня на аукцион, возможно, мы бы не встретились. Все так совпало — ты пришел в клуб, я увидела тебя, случайно услышала, что ты купил новую машину. И когда пряталась, намеренно искала твой «Майбах».

— Меня это сразу насторожило, — киваю, — только я решил, что тебя ко мне подослали.

Доминика тихонько хмыкает. Мне хочется ее обнять, посадить на колени, уткнуться в пахнущую шею и волосы. Кажется, кто-то перестает себя контролировать…

— Я тогда узнала другого Тимура, — говорит моя девочка, — мужчину. И полюбила уже по-другому, по-настоящему.

Дышу через раз. Она не скажет, что я растоптал эти чувства и по ней самой прошелся катком, она слишком деликатна для такого.

— Мне тогда казалось все сказкой — я живу с тобой, у тебя, а ты меня даже немного любишь… И только когда осталась одна, беременная, поняла, насколько реальность отличается от сказки. В мечтах я представляла ребенка как куклу — вот я ее взяла, покормила, нарядила, наигралась и положила обратно. Я не думала, что ребенок не игрушка. Что дети болеют, не дают спать, забирают все внимание, силы и время.

— Ты очень хорошая мама, Ника, — спешу ее заверить, но она мотает головой.

— Я не о том, Тимур. Я допустила ошибку, навязав тебе себя и дочь. Я попыталась ее исправить, потому и вышла замуж, а не тебе назло. Ты как-то сказал, что я больна тобой, и был абсолютно прав. Я была больна и всего лишь хотела излечиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Получилось? — спрашиваю ровным голосом, хотя упоминание о Рубане снова для меня как серпом по яйцам. — Больше не больна?

— Не знаю… — она запинается, и мне становится немного легче. — Разве ты дал мне такую возможность — понять? Ты налетел как торнадо, связал, обездвижил, затянул внутрь воронки. Теперь я еще больше запуталась.

— Навязала себя, дочь… Что за глупости ты говоришь, Доминика? — морщусь я. — Я же люблю тебя.

— Любишь? — звучит из темноты шепот, будто шелестят листья виноградника. — Тогда отпусти меня, Тимур. Если любишь…

В воздухе повисает тишина, которую нарушает лишь гулкое уханье. Не сразу понимаю, что это кровь бухает в висках. И сердце колотится о ребра, будто наружу просится.

— Отпустить? — говорю, во рту сухо так, что язык едва шевелится. — Ты хочешь уйти от меня? — а дальше и вовсе выдаю дебильное: — Ты хочешь уйти к другому мужчине? Или вернуться к Рубану?

— У тебя одно на уме, — стонет Доминика с отчаянием. — Да нет никаких других мужчин, и Алекс здесь ни при чем. Я хочу понять, кто я. И, кто я для тебя. Когда ты рядом, я чувствую себя безвольной куклой, лишенной права голоса. Ты все решаешь за меня, ты распоряжаешься моей жизнью. Ты заполняешь все пространство, не оставив даже маленького клочка для меня самой.

— Серьезно, Ника? Я такой ушлепок? Тебе не нравится со мной жить? — спрашиваю растерянно. На локоть ложится тонкая рука.

— Нет, Тимур, это не так, но ты слишком давишь. Мы уже спим в одной постели, сколько осталось до секса? Немного, мы это оба знаем. И потом все понесется по накатанной колее.

— Тебе не нравится секс со мной? — спрашиваю совсем убито, и тут меня озаряет: — Рубан лучше в постели, да?

Ника снова тихо стонет, прикрываясь руками.

— Нет, Тим, не лучше, — и у меня сладко щемит под ложечкой от этого ее «Тим». — Ты самый лучший, правда. Но чем больше ты подминаешь меня под себя, тем больше мы отдаляемся. Без тебя я больше была с тобой, понимаешь?

Это, конечно, лютый звездец, но на этот раз я понимаю. Может, Шерхан не зря таскал мне Платона с Эпикуром, и я все-таки поумнел?

— Развод не дам и не проси, — упрямо мотаю головой. — Не хочешь со мной жить, не надо, но к другому не отпущу. Или со мной, или ни с кем больше, ясно?

— Да, — она шепчет, и ее шепот отдается в затылочной части, — ни с кем больше, Тим. Мне никто и не нужен.

Радуюсь, как дурак. Наверное, ей с Рубаном и правда не нравилось, раз о нем опять только я говорю. А что там понравиться может, со сморчком с этим?..

— Мне не нужно уходить от тебя, Тим, — говорит Доминика. — Мне нужно прийти к себе.

И снова я ее понимаю. Сам в шоке. А она продолжает.

— Мы можем жить вместе как жили. Как соседи, как друзья. Дети тебя любят. Только дай мне возможность самой выбрать, быть с тобой или нет.

— Ты меня разлюбила, Ника? — поворачиваю голову. Вижу только силуэт, но этот силуэт невольно вздрагивает.

Доминика долго молчит, я уже на дерьмо исхожу. Отвечает, наконец.

— Не знаю.

И что? Мне теперь поблагодарить за правду? Или сделать вид, что не расслышал? Но она поправляется.

— Я не знаю, Тим. Мне все труднее сопротивляться, но это желание, а не любовь. Я тебя точно хочу, а вот люблю или нет, не знаю.

Теперь молчу я. Очень четко понимаю, чего хочется больше всего — никуда ее не отпускать, закрыть в этом доме и затрахать до Северного сияния в глазах. А лучше до беременности. С тремя детьми она уж точно никуда от меня не денется.

Но не надо читать умные книги, чтобы понять: любые попытки привязать Нику будут самым верным способом ее от себя отвернуть.

Вспоминаю, что говорили мои аудиторы по рубановскому ресторану. Они хвалили креативно и грамотно проведенную рекламную кампанию. Которой занималась Доминика, об этом я недавно совсем случайно узнал.

Она талантливая, моя девочка, она хочет учиться, я даже знаю, какие учебные заведения Ника выбрала. И третий ребенок перечеркнет все ее мечты. Хотя, мне обещали сына…

Я не стану больше давить на нее, клянусь, я сделаю так, как она хочет

Но я буду полным дураком, если не воспользуюсь полученным сегодня признанием. Протягиваю в темноту руку.

— Хорошо, Доминика, я отойду в сторону, я отпущу тебя. Но только если ты отпустишь свои желания. Будь сегодня со мной, ни о чем не думай, просто проведи со мной эту ночь. Если ты этого хочешь…

В руку ложится узкая ладонь. Тяну к себе, и моя девочка скользит ко мне на колени. Такая сладкая, такая желанная.

Нахожу ее рот, вламываюсь языком, и мы вдвоем стонем от возбуждения, пронзающего обоих раскаленными штырями.

Она дрожит, стягивая с меня футболку — о том, чтобы идти в спальню, не может быть и речи.

Я соскучился, хочу ее дико, безумно. У нас всегда был не просто улетный секс, а феерический. Но сейчас все ощущается особенно остро.

Я держал слово и даже не потому, что боялся нарушить обещание. Но после того, как я понял, что значит заниматься любовью, заниматься сексом мне не вставляет. И я знал, что моя Ника вернется ко мне.

На долгие прелюдии не хватает выдержки, врываюсь в нее, и она кричит, как тогда на складе, в ее первый раз.

— Все, моя девочка, все, прости, я очень сильно хотел тебя…

Она не дает договорить, сама целует, начинает двигаться, и у меня срывает предохранители.

* * *

Просыпаюсь, когда за окнами уже вовсю светит солнце. Привстаю на локте и со стоном падаю обратно. Тело будто не мое — мышцы ломит, словно я всю ночь таскала на себе десятикилограммовые гири. И внутри саднит и ноет…

Заливаюсь краской и зарываюсь лицом в подушку. Тимура рядом нет, но смятая постель красноречиво напоминает, что здесь творилось ночью, и я не знаю, как посмотрю ему в глаза.

Мы с ним сошли с ума, оба. Я только успела сказать, что принимаю противозачаточные таблетки, и это было единственной связной фразой, осознанной и членораздельной. А дальше началось сплошное безумие.

Кстати, скоро время очередного приема таблеток. Я начала их пить в тот же день, когда Тимур Талеров появился в ресторане Алекса. До этого в них не было необходимости, поскольку риск зачатия и так равнялся нулю.

Слишком свежо в памяти охватившее меня отчаяние, когда я поняла, что беременна Тимофеем — грудная Полинка, фиктивный брак, предательство Тимура. И в придачу ко всему жуткий, изматывающий токсикоз.

Я готова горстями противозачаточные пить, лишь бы только не провалиться снова в этот колодец безысходности и одиночества. Мне кажется, Тимуру достаточно на меня посмотреть, чтобы я забеременела в третий раз…

С трудом сползаю с кровати — тело абсолютно деревянное. В голове всплывают детальные подробности, и изнутри накатывает горячая волна. Если не считать те короткие провалы на несколько минут в сон, то мы, можно сказать, не прерывались…

А если так, то странно, что я вообще стою на ногах, и они не разъезжаются в стороны. От своих мыслей самой становится смешно, а щеки горят, хоть костер разжигай.

Интересно, как чувствует себя Тимур. Я-то ясно, что с непривычки, а он? Не верить же его сказкам о воздержании все эти два с половиной года.

Смотрю на себя в зеркало и отшатываюсь. Вид абсолютно дикий. Глаза красные, волосы спутаны, губы распухли и стали вдвое больше. Шея и плечи искусаны и в пятнах. Так это я еще сзади себя не видела…

И хорошо, и не буду смотреть. И как тут поверить в длительное воздержание? Достаточно посмотреть на меня и на то, во что превратилась в нашей спальне кровать.

Тимур не был беременным, не рожал и не кормил ребенка, у него не было ни одной причины лишать себя полноценной сексуальной жизни. Но слышать это мне, конечно, было приятно.

Плетусь в детскую, к счастью, дети спят. Не знаю, сколько у меня еще времени, поэтому заползаю в ванную и поливаю себя то горячими, то холодными струями.

Контрастный душ приводит в чувство, а глоток обжигающего кофе помогает увидеть мир без мутной пелены. Глаза слипаются, но поспать мне теперь светит не раньше обеда. И это если дадут…

Выпиваю свою таблетку и отправляюсь на поиски Тимура. В доме его нет, выхожу во двор и нахожу там Артема с двумя охранниками.

— Доброе утро, мальчики, — киваю им и кажется, голова сейчас сорвется с шеи и улетит. Осторожно придерживаю ее рукой. — А вы не видели Тимура?

Они переглядываются.

— Тимур Демьянович уехал с Ильей, — отвечает Артем.

— А сказал, когда вернется?

Снова тревожное переглядывание.

— Так он совсем уехал, Доминика Дмитриевна. Нас с вами оставил. Сказал, чтобы от вас не отходили. И глаз с вас не спускали, — Артем так многозначительно смотрит, как будто я прямо сейчас собираюсь пуститься во все тяжкие.

— Но почему он мне ничего не сказал? — постепенно доходит до меня смысл сказанного.

— Он собирался сам позвонить, — Артем смотрит с искренним сочувствием, и мне становится неловко перед парнями. Хороша жена, которая не знает, куда делся муж.

— У меня телефон разрядился, — вспоминаю вслух и возвращаюсь в дом.

Телефон действительно разряжен, втыкаю зарядное устройство в сеть. Пока он заряжается, варю молочную кашу. А потом включаю и вижу в мессенджере два видео.

Это Тимур, он сидит в салоне того самого бизнес-джета, на котором мы прилетели в Эльзас. У него такой же невыспавшийся вид, а красные глаза делают нас практически неотличимыми друг от друга.

Совершенно не к месту рождается концепция рекламной кампании для винодельни. Вампиры, виноградники, погреба, вино… Точно, вампиры-вегетарианцы! Даже вижу рекламный ролик. Папа-вампир наливает в бокалы содержимое бутылок. На одной написано «кровь», на второй — «вино от Талера».

Пробует из первого бокала, кривится и отставляет бокал. Пробует из второго, и его лицо озаряется счастливой улыбкой. Выливает «кровь» и зовет всю свою семью. Сбегаются вампиры и разбирают бутылки с вином, маленькие вампирята с довольными минами объедают виноградные грозди…

Картинки приходится отгонять рукой, как назойливых мух. Сажусь на подоконник и включаю первое видео.

— Доминика, я уезжаю, — оживает на экране Тимур. — Я обещал дать тебе свободу и держу слово. Детям скажи, что папа улетел на Южный полюс за пингвинами. Я сам им скажу, запишу отдельное видео. Думаю, месяца вполне достаточно, чтобы ты получила ответы на свои вопросы. Я буду общаться с детьми по видеосвязи, и если ты захочешь… Мы тоже можем… — он запинается, и мне хочется прикоснуться к его щеке. Не думала, что так истосковалась по его прикосновениям. — Ты можешь звонить в любое время, а если я буду не на связи, пиши. Артема, Диму и Олега я оставил тебе, финансовые вопросы решай через моего финдиректора, телефон у тебя есть. Если… — он прокашливается, — если ты захочешь меня видеть, просто позови, Доминика. Для меня ничего не изменилось.

— Хорошо, Тим, — шепчу, когда видео заканчивается.

Просматриваю запись второго. Тимур рассказывает Полинке с Тимкой, что его срочно вызвали на Южный полюс, потому что заболели пингвины. И их нужно лечить.

Тимур время от времени щурится, и я чувствую через экран, как у него режут глаза. В дом входит Артем.

— Доминика Дмитриевна, возьмите, — оборачиваюсь, он протягивает мне блистер с таблетками.

— Что это, Артем?

— Это таблетки от похмелья. Очень помогает.

— Спасибо, — беру блистер и говорю со всей сердечностью: — Тема, мы можем с тобой договориться обходиться без отчества? А то я себя чувствую твоей тетушкой.

Артем смеется и согласно кивает, а я пью таблетку и понимаю, что от моего похмелья средств еще не придумали.