Глава 4. Перо

Алита замерла за своей стойкой и не сводила с Лефевра испуганного взгляда затравленной жертвы перед охотником. Он вдруг поймал себя на мысли, что этот взгляд и эта поза — с прижатыми к груди руками — делают девушку невероятно хрупкой и притягательной.

— Добрый день, миледи, — произнес Лефевр, стараясь, чтобы бурливший в нем гнев не выплеснулся наружу. — Вижу, вы пользуетесь спросом.

Девушка посмотрела на него так яростно, что Лефевр ощутил ее взгляд как пощечину — крепкую, от всей души. Ее руки опустились и медленно сжались в кулаки, карие с прозеленью глаза сверкали — вид оскорбленной невинности шел Алите еще больше.

По коридору прокатился маленький смерч и замер возле стойки: мадам Бьотта, старая знакомая Лефевра и преданная информаторша инквизиции уже сорок лет как, выкатилась из своих апартаментов, привлеченная шумом и веселым щебетом девушек, разбиравших подарки. Увидев Лефевра, она подплыла к нему и, раскинув руки, заключила его в крепкие дружеские объятия.

— Ах, дорогой мой Огюст-Эжен! — воскликнула мадам. — Как же я рада вас видеть! Давненько, давненько вы к нам не заглядывали!

— Мадам Бьотта, мой ангел, — в тон ей откликнулся Лефевр. — Был крайне занят, теперь свободен. Отдадите мне эту обворожительную миледи на часок-другой?

— Я не работаю, — с холодом, достойным Снежной Царевны, промолвила Алита. Ее щеки залило стыдливым румянцем. Однако мадам Бьотта только рукой махнула.

— Иди, девочка моя, иди, — и, видя, что Алита едва не впивается ногтями в стойку, чтобы остаться на месте, мадам Бьотта просто взяла и вытолкала ее к Лефевру. — Иди, а я пока тут побуду, вспомню старые деньки… Анзуна! — окликнула она чернокожую девицу. — Это что, орехи в меду? А ну-ка дай сюда.

Алита испуганно озиралась по сторонам, прикидывая, как лучше удрать и за кого из обитательниц борделя спрятаться, но Лефевр подхватил ее под локоть и направился к лестнице — комната приказчицы была на втором этаже, в самом конце коридора. Кажется, девушка упиралась каблуками башмачков, пытаясь затормозить, а уж на втором этаже вцепилась в перила так, что Лефевр приложил определенные старания, чтобы оторвать ее. Когда они вошли в комнату, и Лефевр закрыл за собой дверь, на ключ и на заклинание, то Алита чуть ли не бегом кинулась к окну, подальше от Лефевра, и, развернувшись к незваному гостю, спросила:

— Что вы собираетесь делать?

Лефевр усмехнулся и, неторопливо расстегнув пуговицы сюртука, снял его и сбросил на стул. Теперь в глазах Алиты плавал такой ужас, словно он привел ее обратно в человеческий зоопарк и засунул в клетку.

— Как что? — холодно осведомился Лефевр, все с той же неспешностью расстегивая жилет. — То, за чем мужчины обычно ходят в бордель. Кстати, не советую убегать через окно. Внизу не мягкий газон, а булыжная мостовая.

Сняв жилет, он небрежным движением швырнул в сторону девушки заклинание, которое заставило ее платье рассыпаться по швам и соскользнуть на пол. Алита взвизгнула, подхватила один из убегающих кусочков и прижала к груди, но непослушная ткань вывернулась из судорожно сжатой ладони, оставив бывшую хозяйку в сорочке, корсете и необычных коротких панталонах, открывавших ногу и бедро чуть ли не до талии. В голове некстати всплыла картинка: Алита в допросной, раскинутая на дыбе, с чужой рукой между ног — Лефевр прищурился, и видение исчезло.

— Прекрасно выглядите, миледи, — сухо заметил Лефевр, развязывая галстук. Упав на пол, он свернулся под стулом затаившейся змейкой. Пуговицы рубашки легко выпрыгивали из прорезей. Смущение, стыд, замешательство затопили лицо Алиты, заставив ее побледнеть. Должно быть, сейчас она понимала всю глубину оскорбления, которое нанесла Лефевру, поставив его на одну доску с теми идиотами. Он очень хотел, чтобы она поняла. — Да не стойте вы, как статуя, Алита. В борделе надо работать бодро, с огоньком. Конкуренция тут похлеще, чем на бирже.

Еще одно заклинание, щелчком пальцев отправленное к девушке, выбило из ее прически шпильки и гребни, и рыжие локоны рассыпались по плечам — теперь Алита была похожа на кающуюся грешницу. Лефевр приблизился к ней почти вплотную и уловил запах, который поднимался от ее кожи — сногсшибательный коктейль легких духов вперемешку со страхом.

— Неужели вы собираетесь… — едва слышно промолвила Алита и не договорила до конца. Сейчас, стоя с ней рядом, Лефевр точно знал ответ: да, собирается, если она не поймет, в чем именно кроется проблема.

Теперь он видел себя словно со стороны. Его рука поднялась, и пальцы медленно прочертили мягкую линию по лицу Алиты, скользнув по шее к ключицам.

— Ну вы же ждете от меня именно этого, — негромко сказал Лефевр. — Я ведь урод и лицом, и душой, и делами. Может, мне начать соответствовать тому, что вы обо мне думаете? Что я изверг и подонок, у которого одна радость в жизни — мучить женщин?

Она ничего не успела ответить — Лефевр нагнулся к ее лицу и поцеловал: сперва легко, едва прикоснувшись, потом уже более напористо. Он и не ожидал, что губы девушки окажутся настолько мягкими и податливыми, а она сама — напряженной, почти окаменевшей. На какой-то миг Лефевра обожгло: сорвать с нее оставшиеся тряпки, вмять в постель, овладеть и присвоить навсегда, и гори оно все огнем, и будь, что будет — эта мысль была как удар кнута. Он ведь просто хотел преподать ей урок, а не надругаться. Алита зажмурилась. Теперь ее трясло, как в лихорадке, и это моментально отрезвило Лефевра. Он с грустью подумал, что раньше она не брезговала смотреть на него. Ее корсет расстегивался спереди: Лефевр неторопливо принялся вынимать серебряные крючки из петелек.

— Не надо бояться, Алита, — с нарочитой усталостью и равнодушием произнес он, снова чувствуя прилив возбуждения. — Для шлюхи мадам Бьотта вы слишком пугливы.

Атласная скорлупа корсета свалилась на ковер в тот же миг, когда Алита ударила его по щеке.

— Не смейте! — воскликнула она хриплым шепотом. По ее лицу пробежала сперва одна крупная слеза, потом вторая; Лефевр подумал, что сейчас у Алиты начнется истерика. — Не смейте, я не шлюха… Да как вы..!

Алита вскинула руку, чтобы ударить его еще раз: Лефевр перехватил тонкое запястье и, цинично улыбнувшись, произнес:

— Конечно, шлюха. Вы же работаете в борделе. А я изувер, живодер и насильник. Потому что работаю в инквизиции. Ведь так, по-вашему?

Алита замерла в его руках, и несколько мгновений оба стояли неподвижно.

— Вы не такой, — наконец, промолвила Алита.

— И вы не такая, — глухо сказал Лефевр, понимая, что девушку нужно выпустить — но ему хотелось продлить это странное объятие хотя бы на несколько мгновений.

— Я вас очень обидела тогда, Огюст-Эжен, — прошептала Алита. Теперь она смотрела ему в глаза, и в ее взгляде не было ни страха, ни брезгливости, лишь непритворное понимание и сожаление. — Если можете, то… простите меня. Я не должна была так поступать. И вы… вы не урод. Не говорите так.

Сейчас от девушки веяло тем непритворным живым теплом, которое Лефевр давно уже не искал в людях. «Не пытаться принимать благодарность и искренность за любовь», — напомнил он себе и отступил от Алиты.

— Здесь прохладно, — сказал он. — Наденьте что-нибудь, я не хочу, чтобы вы простудились.

Алита скользнула к шкафу с одеждой, а Лефевр опустился на кровать и принялся застегивать рубашку. В комнате действительно было свежо: должно быть, для того, чтобы девица и гость поспешили согреть друг друга в объятиях.

Или ему просто показалось?

— Отвернитесь, — попросила Алита. Лефевр мысленно усмехнулся: казалось бы, чего он там не видел? — но послушно отвернулся и несколько минут слушал шорох одежды и тихие сердитые восклицания Алиты, ругавшей все эти завязки и крючки. Наконец она отошла от шкафа, села рядом с Лефевром и сказала:

— Простите меня, Огюст-Эжен. Я вела себя, как идиотка.

— Да, я действительно был оскорблен до глубины души, — признался Лефевр. Алита шмыгнула носом: сейчас она в самом деле испытывала муки совести.

Острый язычок запонки никак не хотел пролезать в прорезь манжета. Алита протянула руку, забрала запонку и аккуратно застегнула ее. Лефевр благодарно кивнул. Было в этом что-то почти семейное — впрочем, он сразу же одернул себя, запретив так думать.

— Как вы меня нашли? — спросила Алита, взяв вторую запонку.

— Я отправил человека проследить за вами и мягко направить, куда нужно, — сказал Лефевр. — Случись что по дороге, он бы вас защитил. А когда вы попали сюда, я вздохнул с облегчением. Знаю мадам Бьотта уже больше двадцати лет, она ежедневно докладывала мне о том, как ваши дела, — он сделал паузу и добавил: — В городе неспокойно. Я ни за что не отпустил бы вас просто так, в никуда.

Алита хотела было спросить о чем-то, но осеклась и воскликнула:

— Что это? Вы ранены?

— Пустяки, не стоит, — произнес Лефевр, попробовав отстранить правую руку, но Алита уже успела завернуть его рукав и испуганно прикоснулась к потемневшей грубой коже на запястье, похожей на растрескавшийся драконий панцирь. Осторожное прикосновение отдалось болью до плеча; Лефевр криво улыбнулся и отвел руку.

— Что с вами, Огюст-Эжен? — спросила Алита с искренней заботой. — Вам больно?

— Это моя работа, — ответил он. — Собирайтесь, поедем отсюда. Вы нужны мне.

* * *

За недолгое время работы в борделе Алита успела обзавестись несколькими чемоданами одежды и подарков — внося в дом все это добро, Бланк улыбался, понимающе и довольно. Наверняка решил, что хозяин наконец-то устроился в жизни: добрый дворецкий всегда утверждал, что мужчина без второй половины обречен быть неприкаянным и никчемным, каких бы чинов и богатств не добился. «Рай лежит в ногах жены и матери», — частенько повторял он пословицу родного Синегора, и, судя по тому, что его супруга сейчас вынашивала уже четвертого по счету ребенка, Бланк действительно нашел свой рай на земле.

Лефевр решил ничего не говорить по этому поводу. Пока Амина помогала его гостье переодеться к ужину — наверняка старалась выведать что-нибудь интересное, чем потом можно будет поделиться с товарками на кухне — Лефевр отправился в свой кабинет, где уже накрыли ужин, и, вынув из ящика стола серебряный контейнер, раскрыл его и несколько минут рассматривал пышное лебединое перо с металлическим наконечником. Перо было прижато скобами с нанесенными на них древними рунами: это сдерживало Ползучий артефакт, не позволяя ему ни скрыться, ни причинить вред.

Обожженное запястье снова заныло. Лефевр закрыл контейнер и обернулся к дверям: на пороге кабинета стояла Алита, и он подумал, что дней, проведенных без нее, словно бы и не было.

— Как вы, Алита? — спросил он. Девушка пожала плечами и смущенно улыбнулась.

— Знаете, это, конечно, прозвучит странно, — призналась она. — Но я как будто вернулась домой.

Лефевр понимающе кивнул, чувствуя, как, несмотря на все его внутренние границы, которые он старательно воздвиг между собой и этой девушкой, в груди разливается тепло.

— Оставайтесь, сколько захотите, — промолвил он и тотчас же мысленно одернул себя. Впрочем, Алита приняла его слова за простую вежливость. Закрыв дверь и пройдя к столу, она требовательно взяла Лефевра за правую руку и почти приказала:

— Покажите еще раз ваш ожог, Огюст-Эжен. У меня есть очень смутное подозрение, что я уже где-то с таким сталкивалась.

— Вы не могли его видеть, — сказал Лефевр, вынимая запонку и закатывая рукав до локтя. — Такие ожоги оставляют только Ползучие артефакты.

— Я и не говорю, что видела его, — Алита осторожно взяла Лефевра за руку и легко, едва касаясь кончиками пальцев, дотронулась до изуродованной кожи, стараясь не причинить боли. Ожог тянулся до самого плеча, переходя на спину: когда артефакт ударил, Лефевра пронзило такой болью, что он испугался, что его парализует — мир взорвался перед глазами и рассыпался дождем искр. К счастью, обошлось. Профессор с кафедры артефакторики сказал, что ожог окончательно рассосется через пару лет; Лефевр подумал, что при его уродстве это не так страшно.

— Изымали незаконные артефакты у одного умника, — произнес Лефевр. Прикосновения, даже такие осторожные и бережные, причиняли ему боль, но он не хотел, чтобы Алита останавливалась. — Слишком ловкий торговец антиквариатом продавал обеспеченным клиентам еще и артефакты. Среди них оказался и Ползучий…

Алита нахмурилась. Выпустила его руку.

— Ползучий — это как? — спросила она. Лефевр опустил рукав и застегнул: на этот раз помощи с запонкой не потребовалось.

— Ползучие артефакты способны менять местоположение, — объяснил он, усаживаясь за стол. Бутылка вина была вынута из самых дальних, особых запасов, которые начал собирать еще прадед. Бланк расстарался: похоже, действительно был рад за хозяина. — Сегодня они тут, а завтра там. Мой коллега Гербренд Гуле говорит, что Ползучие артефакты способны перемещаться не только в пределах нашего мира.

Алита задумчиво потерла кончик носа и залпом осушила свой бокал. «Однако лихо», — подумал Лефевр. Несколько минут девушка молчала, не обращая внимания на аппетитный кусок курицы с пряностями и овощами, а затем все с той же задумчивостью сказала:

— А знаете, что это, Огюст-Эжен? У вас Драконья проказа. Ожог идет по всей руке, на плечо и на спину, так?

Лефевр пораженно посмотрел на нее и кивнул.

— Видите ли, Никитос был фанатом Винокурова. Все его книги перечитал и меня заставил, — продолжала Алита. — Так вот, там несколько раз упоминается наследственная болезнь, которой поражаются драконоборцы. Проказа никак не проявляется до тех пор, пока ее не разбудит прикосновение чистого зла.

Она умолкла и некоторое время сидела неподвижно, собираясь с мыслями. Лефевр не торопил ее — размышлял над услышанным, механически разминая вилкой ломтик тушеного картофеля. Наконец, Алита заговорила снова:

— Винокуров описывает след Драконьей проказы очень подробно. Загрубевшая кожа темнеет, покрывается коркой и трескается. След становится похож на кожу дракона…

Лефевр отложил вилку и, поднявшись, протянул Алите руку.

— Отложим ужин на четверть часа, — сказал он. — Пойдемте, покажу вам кое-что.

Лампы Парадного зала горели всегда, вне зависимости от того, был ли кто-то в помещении или нет. Войдя в зал вслед за Лефевром, Алита изумленно ахнула: обстановка безусловно производила впечатление. Девушка, как завороженная, пошла вдоль стены, рассматривая портреты предков Лефевра, наградное оружие в специальных стеклянных ларцах, ордена и медали на темно-красных бархатных подушечках. В ее спокойном уважении было нечто благоговейное; несколько минут Лефевр наблюдал за ней, а потом произнес:

— Взгляните вон туда. Прямо перед вами.

Алита подошла к огромному торжественному полотну, заключенному в золотую раму, и спросила:

— Это герб вашего рода?

— Совершенно верно, — промолвил Лефевр. Встав рядом с Алитой, он сказал: — Был дан моему предку, Ансельму Лефевру, лично императором Максимилианом. Взгляните, щит держат орел и лев. Императорские животные.

Девушка сосредоточенно кивнула. Сейчас она казалась ученицей, внимательно слушающей наставника.

— Тысячу лет назад, — продолжал Лефевр, — столицу осадил дракон. Как положено драконам, произвел страшные разрушения и перебил всех рыцарей и солдат. Когда стало ясно, что страна вот-вот падет, и дракон воцарится на золотом троне, император Максимилиан воззвал к жителям Сузы с просьбой выступить против чудовища. Отозвался только Ансельм по прозвищу Быкобор. И он зарубил дракона своей секирой. Государь немедленно сделал Ансельма дворянином и даровал ему этот герб. Ее величество вышивала герб собственноручно. Корона — это знак спасения отечества. Дракон и секира — ну это и есть дракон и секира. Вечная память о подвиге. Быкобор на старовалеатском наречии — Ле Фро. Но император сделал Ансельма Драконобором — Ле Февром, — сделав паузу, Лефевр посмотрел на Алиту и сказал: — Надеюсь, я не утомил вас своим рассказом.

— Ну что вы, Огюст-Эжен, — улыбнулась Алита. — Это ведь история вашей семьи. Мне было интересно. Значит, вы драконоборец.

— Не только я, — Лефевр подал Алите руку, и они неторопливо двинулись к выходу из зала. Надо было все-таки отдать должное ужину, пока курятина не остыла окончательно. — Драконоборцами называют тех, кто сражается со злом во всех его проявлениях. Понятное дело, что Ползучие артефакты в первую очередь поражают их.

Алита кивнула.

— Удивительно другое, — сказала она. — То, откуда Винокуров знает об этом.

— Это как раз и неудивительно, — промолвил Лефевр, когда они вернулись в кабинет и сели за остывший ужин. — Его перо является артефактом, и если он сумел его раздобыть, то наверняка знает о нашем мире очень и очень многое. Теперь я еще сильнее хочу остановить его.

Курица, пусть и едва теплая, все равно была вкусной. Лефевр подумал, что надо сделать комплимент поварихе: сегодня она превзошла саму себя. Должно быть, от всей души стремилась понравиться новой госпоже.

— Знаете, что, Алита, — озарение, коснувшееся Лефевра, было совершенно неожиданным и полностью переключило его мысли с размышлений о том, чего не может быть. — Давайте попробуем сейчас провести один ритуал. Я проникну в ваш разум, а вы дадите мне все воспоминания о Винокурове. Я ведь должен знать, как работать со всем этим дальше.

Девушка кивнула, не задумываясь.

— Разумеется, я согласна. Что именно мне надо делать?

— Лечь на диван, — сказал Лефевр и поспешно добавил: — Могу не удержать вас, не хочу, чтоб вы упали.

В быстром взгляде, брошенном Алитой исподлобья, за сердитостью было еще что-то — Лефевр так и не понял, что именно.

Он отодвинул столик с опустевшей посудой, и Алита опустилась на диван. Свет маленькой лампы делал девушку похожей на золотую статую: сверкающие мазки шафранной краски разбегались по рыжим волосам, скользили по коже, даже глаза из карих стали медовыми, как старое золото. Лефевр встал на колени перед диваном и сказал:

— Просто вспоминайте все, связанное с его книгами. Хорошо?

Алита кивнула, и Лефевр осторожно протянул к ее виску энергетический канатик из своей головы. На какое-то мгновение его накрыла волна жгучего стыда, словно он собирался сделать что-то очень недостойное, и сияющая голубизна канатика помутнела. Алита закрыла глаза и промолвила:

— Уже можно вспоминать?

— Да, — откликнулся Лефевр. Сознание раздвоилось: он одновременно видел Алиту на диване и себя, склонившегося над ней. Но потом кабинет медленно отодвинулся куда-то во тьму, и Лефевр увидел книгу в мягком переплете и строки, похожие на скопление насекомых.

«…Аврелий всегда считал окружающих чем-то вроде декораций, скоплением неодушевленных предметов. Его искренне поражало, когда декорации вдруг отказывались стоять на месте и заявляли о своих нуждах и желаниях. Им следовало подчиняться, только и всего…»

Маленькая рука резко захлопнула книгу и отложила на тумбочку.

— Как ты можешь это читать? — услышал Лефевр голос Алиты. — Этот Аврелий какой-то псих угашенный.

— Много бы ты понимала в книгах и героях, обезьяна, — в поле зрения появилось холеное лицо светловолосого молодого человека. Лицо было искажено гримасой то ли презрения, то ли, прости Господи, страданий от застарелого геморроя. — Аврелий сверхчеловек. Его никто не понимает и не хочет понять. А он вынужден каждый день быть с такими, как ты.

Картинка медленно погасла. Когда недовольное лицо Никитоса окончательно растаяло, Алита негромко промолвила:

— Я другое вспомню, хорошо?

Она словно просила прощения за то, что не хочет думать о человеке, который ее мучил. Рука Алиты соскользнула с дивана, и горячие пальцы нащупали и сжали ладонь Лефевра: так ребенок, боящийся чудовищ во тьме, хватается за взрослого.

— Вспоминайте, — глухо откликнулся Лефевр и тепло добавил: — Все хорошо, Алита, не бойтесь. Я с вами.

«…девушка лежала на пляже, почти у самой кромки воды. Волны накатывали на берег, и убегали, и накатывали снова; девушка не шевелилась. Мико смотрел на нее, такую неподвижную и холодную, такую мертвую, и больше не чувствовал того желания, которое еще недавно сводило пах сладкой судорогой. Девушка выполнила свое предназначение и стала тем, кем и была всегда, глупой куклой, не более того.

Мико перевел взгляд с обнаженной красавицы на панораму ночного города. Такой же глупый и беззащитный, он лежал перед ним, как на ладони, и Мико мог сделать с ним все, что пожелает. Мог любоваться, мог иметь, мог сжать руку и раздавить. Ощущение собственного могущества снова принесло возбуждение. Тогда Мико наклонился над девушкой и, вынув из кармана сюртука листовку, пригвоздил ее маленьким ножом-когтем к остывающей груди. Он не видел надписи, извещающей о том, что в магазинчике Эрбруко на набережной вы всегда можете попробовать новые сорта мороженого, но прекрасно знал, что она там. Пошлая реклама, такая же гадкая и дрянная, как эта продажная баба и этот лживый город.

Ну ничего. Он еще все исправит. Придется потрудиться, но оно того стоит».

Лефевр буквально выбросил себя из сознания Алиты и несколько минут сидел на ковре, выравнивая дыхание и пытаясь как-то справиться с той бурей, которую вызвал в нем прочитанный отрывок. По лицу струился пот, а руки тряслись; посмотрев на Алиту, лежавшую на диване с закрытыми глазами, Лефевр на какое-то мгновение увидел ее глазами Мико — мертвую, оскверненную, с прибитой к груди листовкой, и ему показалось, что она и в самом деле умерла. Схватив Алиту за плечи, Лефевр несколько раз встряхнул ее и похлопал по щекам; когда девушка открыла глаза, он испытал такое облегчение, словно с плеч свалилась пресловутая гора.

— Что-то случилось? — испуганно спросила Алита. Лефевр попробовал ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла нервной и скомканной.

— Персонаж Винокурова, Мико, — сказал он. — Убийца девушек. Это Мороженщик, он уже два года орудует в столице. И я ищу его.

* * *

Утром они решили отправиться на кафедру артефакторики. Отдел Лефевра почти не касался работы с артефактами, поэтому он знал о разновидностях колдовских предметов лишь в общих чертах, но музей при кафедре когда-то поразил Лефевра до глубины души. Чего тут только не было! В специальных стеклянных шкафах располагалась настоящая коллекция диковин и редкостей со всего мира. Были тут и раковины с Дальневосходных островов, приносившие своим обладателям острый слух обитателей тамошних гор, и рога ископаемых животных, исчерченные рунами, призывающими древних богов приносить удачу владельцу, и крошечные фигурки пузатых человечков с огромными фаллосами — они, как и следовало ожидать, наделяли хозяев изрядной мужской силой, а хозяек — неимоверной привлекательностью. Здесь хранились перья, приносящие писательский талант, зеркала, в которых дурнушки отражались красавицами, а уж картин, драгоценностей и оружия и вовсе было в избытке. Разумеется, это были обычные, доброжелательные артефакты: Ползучие и злонамеренные заполняли императорское хранилище, и извлечь их оттуда могли только члены владыческой фамилии.

Лефевр провел ночь почти без сна, ворочаясь с боку на бок. Порой он проваливался в дрему, и сон приносил ему Алиту: она задыхалась от страсти в объятиях Лефевра, комкая простыни во влажных стиснутых ладонях и выдыхая его имя на пике удовольствия — в следующий миг девушка уже лежала на морском берегу, и он вынимал из кармана листовку и маленький изогнутый нож, чуть больше мизинца. Лефевр садился в кровати, стряхивая с себя липкую мерзость сна, смотрел в темное окно и думал о Винокурове. Писатель рассказывает в своих книгах об убийце из другого мира. Рассказывает детально, в подробностях. Либо его Ползучий артефакт способен записывать текст без участия Винокурова, либо в запасах писаки есть еще один магический предмет, способный показывать картинку, как известное Блюдце с яблоком, либо, что еще хуже, Винокуров сам путешествует из одного мира в другой и совершает преступления, оставаясь безнаказанным.

А ведь неплохо так писать книги. Смотри на человека и записывай все, что он делает. Тем более, если это человек неуловимый серийный убийца. Читатели с руками оторвут да добавки попросят.

Одним словом, Лефевр встретил утро с таким настроением, словно всю ночь провел в прозекторской на вскрытии и совершенно вымотался. Алита, которая спустилась к завтраку, тоже выглядела далеко не лучшим образом: под глазами девушки залегли темные тени, лицо осунулось, даже рыжие локоны, кажется, стали темнее.

— Вспоминала прошлое, — ответила она, когда Лефевр спросил, все ли в порядке. — Лучше бы не делала этого.

На кафедру артефакторики они приехали, перемолвившись едва ли десятком слов за всю дорогу. Лефевр косился на девушку и думал о том, что им надо бы развеяться. Например, выбраться в театр или музей, или просто прогуляться где-нибудь. Он очень любил столичный парк, настоящий лес в центре города, удивительно красивый в любое время года, но в дождь там не погуляешь, а погода старалась отличиться только ливнем и холодом.

Их встретил профессор Габерт, старый настолько, что его точнее было бы называть древним. Основав кафедру артефакторики шестьдесят лет назад, еще при дедушке государя Ахонсо, он сейчас и сам напоминал необычный артефакт, дарующий, допустим, неограниченные знания. Несмотря на почтенный возраст, профессор сохранил полную ясность ума, живость суждений и способность передвигаться без помощи трости. Поприветствовав своих гостей, он внимательно посмотрел на Лефевра и сказал:

— Я наслышан о вашей работе, дорогой друг. Вы делаете очень серьезное и важное дело. Чем могу помочь?

— Во-первых, сдать Ползучий артефакт в хранилище, — Лефевр передал профессору контейнер с заключенным в него пером и продолжал: — А во-вторых, я бы хотел узнать о том, как Ползучие артефакты меняют свои свойства в других мирах.

Профессор задумчиво взвесил контейнер в желтоватых морщинистых руках и спросил:

— Что же именно вам интересно?

— Все, — просто ответил Лефевр, и профессор рассмеялся.

— Право, вы очень основательно подходите к работе. Но нам ведь надо с чего-то начать, верно?

— Я видела такой артефакт, — подала голос Алита. Брови профессора слегка дрогнули — он придерживался старых традиций, которые считали женщину чем-то вроде приятной мебели, и эта приятная мебель уж точно не могла раскрывать рот, когда беседуют мужчины. Впрочем, он больше ничем не выразил своего неудовольствия и произнес:

— Даже так? Артефакт из другого мира? Продолжайте, дитя мое.

— Это металлическое перо, — сказала Алита. — В темно-красном корпусе. Находясь в одном из миров, оно записывает все, что происходит в другом. И с его помощью можно путешествовать из одного мира в другой. Вы что-нибудь знаете о таких предметах?

Профессор мягко улыбнулся и привлек Алиту к одной из раскрытых витрин. Артефакт, лежавший там на подушечке, был знаком Лефевру: Блюдце с яблоком было способно показывать людей или места, о которых думал владелец.

— Вот, дитя мое, презабавнейшая вещица, — профессор говорил ласково, словно показывал диковинку своей правнучке. — Подумайте о человеке и увидите на блюдце все, что он делает. Или представьте себе место и увидите, что там происходит. Уверен, что эта милая безделица поможет вам скоротать время, пока мы поговорим с господином Лефевром о крайне скучных вещах.

Алита со вздохом склонилась над блюдцем, а профессор взял Лефевра под локоть и со скоростью, необычной для его возраста, увлек в дальний угол музея и осведомился:

— Она не из нашего мира, верно?

Лефевр ощутил внутренний озноб, но постарался как можно быстрее взять себя в руки.

— Почему вы так решили? — спросил он, поражаясь прозорливости профессора. Тот усмехнулся и сдвинул маленькие очки в золотой оправе на кончик носа.

— По долгу службы я верю во множественность обитаемых миров. И артефакта, о котором она говорит, нет в нашем мире. Если милая девушка видела его, то явно пришла из другой реальности. Признавайтесь, Лефевр, где вы ее откопали?

Лефевр криво усмехнулся и неопределенно пожал плечами.

— Это государственная тайна, профессор.

Профессор понимающе покачал головой и, развернувшись к одному из книжных шкафов, со всей возможной осторожностью вынул толстый том в кожаном переплете и водрузил на специальную кафедру для чтения. Книга была очень старой, еще рукописной: судя по металлическим уголкам обложки, ее создали примерно в то же время, когда Ансельм Быкобор победил дракона и стал Ле Февром. Профессор благоговейно открыл книгу, аккуратно перевернул несколько страниц и сказал:

— Вот. Читаете по-старовалеатски?

— Очень слабо, — признался Лефевр. Профессор вздохнул — видимо, он очень удивлялся тому, что не все окружающие владеют его знаниями — и прочел, нараспев переводя с листа:

— Магический предмет, известный как Перо Господа, был впервые найден возле островного монастыря Сен-Со, когда море отступило, и на отмели появились следы, похожие на руны. Монахи, умудренные во многих тайных искусствах, прочли эти надписи и с подлинным трепетом нашли путь к Перу. Из древних рукописей известно, что Господь записал все будущее нашего мира и все судьбы его обитателей в Книгу жизни, а после выбросил ее в море, дабы стало ясно, что все в воле Его, но и человек не простая игрушка в руках высших сил, а может и до определенных границ сам управлять своей жизнью, — профессор откашлялся, прижав ко рту сморщенный кулачок, и продолжал: — Но случилось так, что Перо, бывшее в руке Его, решило, что и оно способно управлять, и стало переписывать судьбы людей, живущих в мире. Тогда Господь решил научить дерзкое Перо смирению и выбросил его в море. Волны вынесли его к стенам Сен-Со…

Профессор осторожно поддел страницу и перевернул. Лефевр заметил, что на безымянном пальце Габерта на мгновение вспыхнула вытатуированная защитная руна.

— …и позднее выяснилось, что Перо смирилось и утратило свою строптивость, — продолжал профессор. — Но Господь забыл о нем, и Перо, которое сохранило способность переписывать и менять судьбы, продолжило это делать в руках новых хозяев. Тогда монахи, умудренные в тайных искусствах, поняли, что Перо представляет крайнюю опасность, и, собрав мудрейших из мудрых, сумели выбросить его за пределы нашего мира. Говорят, что Перо обрело новую родину, но каковы были его приключения там, нам уже неведомо.

Профессор закрыл книгу и сказал:

— Такова легенда о Пере Господа. Когда я еще студентом собирал предания в Осколье, то мне рассказали сказку о том, что Перо не только записывало судьбы, но и могло выполнять желания. Напиши «У меня есть горшок золота» — и горшок появится. А еще Перо могло отнимать имена людей, потому что знало их все, когда им водила рука Божия, — Габерт помолчал и почти смущенно, будто понимая, что лезет не в свое дело, добавил: — Будьте осторожны, Огюст-Эжен. Если эта девушка из иного мира, то всякое может случиться.

Лефевр хотел было поблагодарить профессора за столь трогательную заботу, но в это время из той части зала, где осталась Алита, донесся шум, словно что-то упало на пол. Оставив профессора, Лефевр бросился на звук и увидел, что Алита лежит на паркете без сознания, беспомощно раскинув руки. Золотое блюдце валялось неподалеку, яблоко продолжало бегать по его краю, и картинка медленно растворялась, теряя контакт с Алитой — но Лефевр успел увидеть парочку, со всем пылом предававшуюся страсти, и узнал Никитоса.

Он опустился на пол рядом с Алитой и принялся массировать виски девушки. Подоспевший профессор тоже поспешил принять участие в реанимационных мероприятиях и, с видимым трудом склонившись к Алите, провел возле ее носа тонким белым платком, смоченным гарротской эссенцией: это средство лежало в карманах и сумочках всех стариков и старушек Сузы — оно помогало избавиться от сердечных спазмов. Веки Алиты дрогнули, она открыла глаза и, увидев Лефевра, еле слышно произнесла по-русски:

— Прошу вас, давайте уедем отсюда. Пожалуйста.

* * *

По дороге Алита не сказала ни слова: она сидела, забившись в угол экипажа, смотрела куда-то мимо Лефевра и иногда, когда ей становилось хуже, подносила к носу платок профессора. Когда они вошли в дом, Алита повернулась к Лефевру и сказала, по-прежнему не глядя на него:

— Простите меня, Огюст-Эжен, но мне нужно побыть одной.

Лефевр понимающе кивнул и слегка сжал руку девушки.

— Если нужно, зовите меня, — произнес он. Алита кивнула и медленно побрела в свою комнату. Лефевр смотрел ей вслед и думал, что у девушки глубокая истерика. Алита молчала, запечатывая свое горе в душе и не догадываясь, что от этого будет только хуже. Ей бы поплакать — Лефевр считал, что слезы приносят облегчение почти во всех случаях — но Алита не проронила ни слезинки, и он мог только догадываться о том, насколько ей сейчас тяжело.

Он подозревал, что Алита попробует увидеть Никитоса. Рискнет использовать артефакт, чтобы заглянуть в другой мир — вот и увидела, на свою голову. Муженек времени даром не терял. Конечно, Алита предполагала, что он весело проводит время, но одно дело подозревать, а другое — увидеть своими глазами. Никитос умудрился макнуть ее в грязь даже из иного мира.

Приказав служанкам докладывать ему каждый час о том, что происходит в комнате миледи, Лефевр ушел в кабинет и занялся бумажной работой — ежемесячные отчеты по делам всегда занимали у него уйму времени и выводили из себя. Он окончательно разобрался с ними только к вечеру: за это время Луиз несколько раз послушно сообщала, что из комнаты миледи не доносится ни звука, а в замочную скважину видно, что госпожа Алита лежит на кровати и смотрит в потолок. От еды и кофе она отказывалась, хотя Луиз и Амина чуть ли не каждые полчаса уговаривали ее пообедать: состояние Алиты встревожило их не на шутку. Перед ужином Лефевр подошел к дверям комнаты Алиты, осторожно постучал и произнес:

— Алита, это я. Можно войти?

Несколько минут в комнате было тихо, потом заскрипела кровать, и Алита едва слышно откликнулась:

— Нет.

— Я за вас волнуюсь, — сказал Лефевр. Служанки, которые стояли возле лестницы и, затаив дыхание, наблюдали за ним, в один голос воскликнули:

— И мы тоже волнуемся! Мы очень переживаем за миледи!

До Лефевра донесся тихий вздох, и Алита сказала:

— Со мной все нормально. Не тревожьтесь.

Лефевр только руками развел. В самом деле, не выбивать же дверь.

Алита пришла в его комнату поздним вечером, когда все обитатели дома уже уснули, а Лефевр лежал в кровати с книгой и карандашом, по старой привычке делая пометки на полях. Услышав, как заскрипела, открываясь, дверь, он оторвался от книги и увидел Алиту — прямая, бледная, в одной ночной сорочке, она была похожа на привидение.

— Что с вами? — спросил Лефевр и услышал страх в своем голосе. Первой его мыслью было, что она заболела: девушку била крупная дрожь. — Алита, что с вами?

Она сделала несколько шагов к кровати и провела ладонями по плечам, скатывая вниз кружевные лямки сорочки. Лефевр смотрел, не до конца понимая, что ей нужно; Алита спустила тонкую ткань на бедра, а потом, когда сорочка упала на ковер, переступила через нее и негромко сказала:

— Вы нужны мне, Огюст-Эжен. Прямо сейчас.

Бледный призрак обнаженной Алиты опустился на край кровати и взял Лефевра за руку. В темном взгляде девушки не было ничего, кроме глухой боли, разрывающей в лохмотья и тело, и душу — той самой, при которой человек убивает себя, лишь бы только она прекратилась.

— Возьмите меня, — прошептала Алита. — Мне это нужно. Мне это очень нужно.

— Нет, — ответил Лефевр таким же хриплым шепотом. — Нет, Алита.

Выпустив его руку, Алита поднялась на кровать — сходство с каким-то гибельным привидением, навью, стало окончательным. Лефевр смотрел на нее, словно завороженный; горячие пальцы девушки, решительно расправившись с застежкой его пижамных штанов, нырнули под ткань. На мгновение Алита замешкалась, словно проникала на неизведанную территорию и боялась сделать шаг, но затем пальцы плавно скользнули снизу вверх, а потом еще и еще, ритмично сжимаясь и разжимаясь. Потом она сместилась чуть ниже, и Лефевр ощутил влажное прикосновение ее губ и языка, одновременно робко-целомудренное и порочное.

На какое-то мгновение Лефевру показалось, что он балансирует над пропастью и вот-вот сорвется во тьму. Позволив сладкому трепету продлиться несколько секунд, он накрыл ладонью голову Алиты и, пока у него еще оставались силы, чтобы остановить ее, произнес:

— Нет. Не надо.

Алита выпрямилась, взглянула на него, и ее глаза удивленно блеснули в полумраке. Мутная пелена боли, застилавшая их, стала рассеиваться.

— Я тебе не нравлюсь? — испуганно и как-то очень жалко спросила она. Ее голос предательски дрогнул.

— Нравишься, — честно сказал Лефевр. — Разве не видно?

Действительно, его реакция говорила сама за себя. Девушка всхлипнула.

— Тогда почему?

— Дурочка, — ласково произнес Лефевр. — Я не хочу наживаться на твоем страдании. Ночь пройдет, а утром ты меня возненавидишь.

Алита отрицательно помотала головой. По щеке девушки пробежала первая слезинка.

— Не возненавижу, — еле слышно прошептала она. — Только не тебя, нет…

Лефевр вздохнул и бережно привлек ее к себе, и, когда он обнял Алиту, она вдруг поняла, что теперь ей наконец-то можно заплакать. И она разревелась так, что Лефевр испугался, что не сможет совладать с ее истерикой. Ему слишком давно не приходилось утешать плачущих женщин. Алита заливалась слезами, уткнувшись лицом ему в грудь, а он обнимал ее, гладил по спутанным рыжим волосам и повторял, что все будет хорошо, все наладится, и он никому и никогда не даст ее в обиду. Наконец, ее слезы иссякли, и она негромко промолвила:

— Я видела Никитоса в том блюдце. Оказывается, он давно изменяет мне с моей лучшей подругой, — всхлипнув, Алита шевельнулась, устраиваясь удобнее в объятиях Лефевра, и продолжала: — Жаловался ей, что приходится играть роль страдающего мужа, который извелся после пропажи супруги. И они оба смеялись… За что? Почему они так со мной?

Лефевр осторожно, чтобы не потревожить Алиту, натянул край одеяла, укрывая ее, и ответил:

— Ты очень хорошая девушка. Честная и порядочная. А такие и привлекают уродов всех мастей. Он просто выродок, твой муж. Странно ждать от него человеческого отношения.

Внизу, в гостиной часы мелодично пробили полночь. За окнами уныло шелестел дождь, и до рассвета было еще очень далеко. Алите казалось, что за пределами комнаты ничего нет — только предвечная тьма, и было уже неважно, что случилось раньше и что случится потом.

Огюст-Эжен считал ее хорошей девушкой. Никитос говорил, что она дура, которую никто и никогда не полюбит, и она должна быть счастлива и благодарна за то, что он снизошел до нее и даже женился, хотя мог бы и просто повстречаться и расстаться. А Алита увидела его на картинке в волшебном блюдце: Никитос валялся на кровати в их спальне, тискал Ирку, и они смеялись над ней. Глухая боль царапалась в груди. За время в Сузе Алита успела смириться с тем, что муж ее предал, но повторное предательство, уже двойное, догнало и растоптало.

— Я и правда тебе нравлюсь? — спросила Алита. Огюст-Эжен улыбнулся и снова погладил ее по растрепанным волосам.

— Правда, — честно сказал он. Несколько минут Алита лежала неподвижно, слушая, как глухо стучит его сердце, а затем шевельнулась, меняя позу, и осторожно запустила руку под тонкую светлую ткань его рубашки. Лефевр напряженно вздохнул и сжал ее запястье.

— Не стоит, — сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Алита улыбнулась.

— Это сон, Огюст-Эжен, — промолвила она. — Завтра все будет, как раньше. А сейчас мы спим.

— Сомневаюсь, — откликнулся Лефевр и поцеловал ее: тихонько, едва касаясь — тем самым поцелуем, о котором Алита всегда мечтала, но не могла получить ни от кого из своих бывших. Теперь уже сердце Алиты застучало быстрее, и холод, охвативший тело, когда она увидела картинку в блюдце, растворился в дразнящем тепле, свернувшемся огненным комочком в низу живота. Зажмурившись, она откинулась на подушки и вдруг поняла, что улыбается от удовольствия, словно кошка, досыта наевшаяся сметаны. Сухие жесткие пальцы медленно плыли по ее коже, словно Лефевр пытался запомнить каждую деталь. Он снова поцеловал Алиту, теперь уже более напористо и требовательно, и она откликнулась на его поцелуй с такой ненасытной жадностью, какой сама от себя не ожидала. Желание, наполнявшее тело, почему-то теперь причиняло почти физическую муку. На мгновение Лефевр отстранился от Алиты и произнес:

— Мы еще можем все прекратить.

Но его ладонь уже накрыла грудь, и Алита застонала и выгнула спину, когда пальцы дразняще коснулись соска, погладили, слегка ущипнули. Теперь сердце колотилось так бешено, будто готовилось вырваться и убежать.

— Даже не надейся, — выдохнула Алита и призывно потерлась бедрами о его пах. Лефевр улыбнулся и снова приник к ее губам, а его ладонь уверенно двинулась ниже, прошлась по животу и скользнула между ног девушки. Содрогнувшись всем телом, Алита автоматически попробовала сомкнуть бедра, но Лефевр не позволил этого сделать. Его пальцы стали двигаться в ней — то ласково и плавно, выныривая и едва касаясь складок влажной плоти, то, вдруг становясь властными и грубыми, проникали в самую глубину, и Алита подумала, что если эта пытка продолжится, то она просто умрет, не выдержит напряжения.

Это действительно был сон. Такого с ней просто не могло случиться наяву.

— Ты и правда инквизитор, — выдохнула Алита, когда Лефевр на мгновение оторвался от ее губ. — Это настоящая пытка.

— Взаимная пытка, — произнес он и вошел в нее резким глубоким толчком. Алита вскрикнула от неожиданности и подалась вперед; мир вздрогнул и куда-то поплыл, накрывая девушку томной слабостью, и Алита поняла, что теперь сможет только таять, растворяясь в ритмичных движениях Лефевра, наполняющих ее неведомым доселе, тягучим удовольствием. Он словно мог читать ее мысли и ловить малейшие оттенки чувств, зная, чего именно ей хочется. Постепенно Алита перестала понимать, что происходит, не осознавала, что до крови впилась ногтями в плечи Лефевра, что стонет все громче и громче, выкрикивая его имя. А потом реальность взорвалась, рассыпаясь горячими осколками, и Алита обмякла на кровати, балансируя на грани обморока и чувствуя, как пульсирующие волны блаженства медленно растекаются по телу. Через несколько мгновений Лефевр уткнулся ей в плечо влажным лбом и хриплым шепотом проговорил:

— Удивительный сон.

Потом они долго лежали, обнявшись и не произнося ни звука, будто старались растянуть эти таинственные минуты настоящей близости, когда двое становятся единым целым. Казалось, даже время замедлило свой бег, чтобы позволить им запомнить друг друга навсегда — но потом Алита выскользнула из рук Лефевра и, подхватив с пола сорочку, медленно пошла к выходу. В дверях она обернулась и сказала:

— Да, это и правда был удивительный сон.

Если бы Алита знала, как закончится завтрашний день, она бы, наверно, осталась.

Но она не знала.