33

– Можно ли навещать пациентов в Бетлемской королевской больнице? – спрашиваю я, и вся семья, собравшаяся во внутреннем дворике за чаем, вытаращивает глаза.

Дядя уже поправляется, это видно по вернувшемуся аппетиту, но сегодня у всех день отдыха от светских мероприятий, несмотря на то что сегодня среда и вечером состоится очередной бал в «Олмаке».

– Но, Ребекка, дорогая, что это вдруг тебе пришло в голову? – изумленно спрашивает тетя Кальпурния.

Быстро, придумай что-нибудь, ну же.

– А… э-э… Вы, тетя, так активно занимаетесь благотворительной деятельностью, и я действительно восхищаюсь тем, как у вас при нашем обеспеченном образе жизни получается думать о других и протягивать руку помощи нуждающимся. Я бы хотела последовать вашему примеру.

Тетя Кальпурния промокает губы салфеткой, стряхивая воображаемую крошку.

– Я забочусь о бедных пропащих девушках, нахожу им достойную жизнь, чтобы им не приходилось торговать своим телом. О несчастных душах в Бедламе заботится леди Селеста Мэндерли.

Это хорошие новости.

– А чем именно она занимается?

– Собирает домашнее белье, простыни, шторы или ненужные скатерти у тех, кто может позволить себе новые к каждому сезону, и делает из них одежду для больных, одеяла, тряпичных кукол…

– В Бедламе есть и дети? – с любопытством спрашиваю я.

– О, множество! – вмешивается в разговор дядя. – Когда больница еще была открыта для посещений, мы ездили туда по воскресеньям, посмотреть на больных. Это называли «Театром безумия». Помню, там был ребенок, который лазил по стенам как обезьяна, еще один с головой размером с арбуз, и ему, чтобы держать голову ровно, приходилось цеплять ее за цепь, свисающую с потолка…

– Элджернон, – укоряет его тетя. – Не за едой.

– Там была не столько психиатрическая больница, сколько цирк уродов, – заключает мой кузен. – А теперь это просто место, забытое богом и людьми.

– Я поняла, – перебиваю его я, чтобы не слышать, что дальше. – В моем гардеробе полно платьев, которые я уже не ношу, а из ателье миссис Триод все приносят и приносят новые. Думаю, отнесу какие-нибудь Селесте.

– Если ты их уже отложила, можешь отнести прямо сегодня. Селеста посещает Бедлам каждую среду и пятницу.

Идеально! Чем раньше, тем лучше.

К счастью, в этот момент приходит Азмаль проверить состояние дяди, и через него я передаю сообщение Риду.

После полудня я добираюсь до дома Мэндерли, и леди Селеста принимает меня очень тепло:

– Я так рада, что ты решила присоединиться к нашему благотворительному обществу! Из всех я самая младшая. Знаешь, всегда чувствую некоторое осуждение от них, ветеранов, – говорит она, приглашая устроиться в гостиной.

– Буду откровенна, Селеста: благотворительность – лишь предлог, – сразу признаюсь я.

– Предлог для чего? – в замешательстве уточняет она.

– Так как ты доверилась мне, я доверюсь тебе, и то, что я тебе расскажу, не должно выйти за пределы гостиной, – предупреждаю ее я. – Я расследую смерть Эмили. Все было совсем не так, как писали в газетах и как утверждает ее семья, чтобы замять скандал.

– Но, Ребекка, тебе не кажется, что это не очень благоразумно? Если герцог Уиндэм узнает, ему может не понравиться…

– У Уиндэма нет права голоса в том, что касается моей жизни. Во всяком случае, пока.

– Почему тебя так интересует Бедлам?

– Пенни, личную горничную Эмили, отправили туда: говорят, она сошла с ума, но я больше не верю тому, что слышу.

– И ты хотела бы поехать со мной, – догадывается Селеста.

– Сегодня, если возможно.

– Вообще-то я мало что собрала за эти дни и, скорее всего, поеду один раз, в пятницу.

– Об этом я уже позаботилась, – сообщаю я. – Освободила чердак тети от всего старого текстиля, который нашла. Простыней хватит на все кровати больницы.

– В таком случае поехали, – вздыхает Селеста. – Но предупреждаю, зрелище предстоит не самое приятное. Оно может… шокировать.

Мы выходим из гостиной на улицу, где уже ждет мой экипаж.

– Я побывала в худшей таверне Саутворка и в тюремных камерах Ньюгейта, едва ли что-то может шокировать меня сильнее.

– Притворюсь, что ничего не слышала, – решает она.

– И, Селеста, еще кое-что: мы будем не одни, – предупреждаю ее я. – С нами поедет еще один человек, который помогает мне в расследовании.

– Кто же?

– Сэр Ридлан Нокс.

В ее взгляде читается легкий упрек:

– С моей стороны было бы разумнее не потакать тебе.

– Никаких проблем не будет, – успокаиваю ее я. – Рид не из тех, кто болтает.

– Он умеет себя держать, но достойным человеком его не назовешь – и в обществе с ним не появишься.

– Он никоим образом не окажется рядом с тобой.

Она качает головой.

– Я имела в виду тебя, – замечает она. – Тебе повезло, что моя жизнь так скучна. Иногда мне сложно поверить, что в двадцать два года я день за днем провожу совершенно одинаково, без каких-либо неожиданностей или чего-то нового. – И хотя Селеста говорит с улыбкой, в ее словах слышна горечь. – Иногда я думаю, что лучше бы мне умереть.

– Есть и другие варианты, – замечаю я.

– Какие? – скептично смотрит на меня она.

– Ну, ты могла бы остаться вдовой, – выпаливаю я.

– Не знаю, повезет ли мне настолько.

Экипаж проезжает через Темзу и довозит нас до Ламбета – все, что должно быть скрыто от взглядов благовоспитанного Лондона, тщательно прячут на южном берегу реки – и останавливается за высокими воротами Бетлемской королевской больницы, где нас уже ждет не только Ридлан, но и Азмаль.

При виде его на лице Селесты появляется едва уловимое выражение удивления, ее взгляд проясняется, как будто еще две минуты назад это не она сокрушалась о наших спутниках.

– Я подумал, что только он сможет оценить состояние Пенни, – объясняет Рид. – Азмаль Аль-Саиди – мой личный врач, леди Селеста.

Азмаль приветственно склоняется перед ней, и Селеста отвечает, что в формальностях нет необходимости, и тепло улыбается ему. Азмаль в ответ застенчиво опускает взгляд.

Азмаль примерно одного возраста с Ридом, ему около тридцати, густые черные волосы волнами обрамляют загорелое лицо. Несмотря на резкие черты, длинные темные ресницы придают взгляду глубокую нежность. Нежность, которой, и я готова дать руку на отсечение, в жизни Селесты как раз не хватает.

В отличие от уверенного и нахального Рида, который улыбается дерзко и вообще выглядит как человек, который никому не позволит встать у него на пути, у Азмаля всегда безмятежный вид, спокойный и ласковый голос, и ведет он себя сдержанно и элегантно.

Рид излучает харизму, а Азмаль – элегантность. Его красота не такая впечатляющая, но его, несомненно, тоже сложно забыть.

В более юном возрасте я бы увидела в нем Зейна Малика, до того как он ушел из группы One Direction.

Не знаю, кого видит в нем Селеста, но смотрит она на него, явно позабыв обо всем на свете, так что мне приходится напоминать, зачем мы здесь. Да, Селеста в будущем точно была бы фанаткой Зейна.

– Идем? Мы не можем терять ни минуты, – тороплю ее я. – Рид, Азмаль, а вы возьмите корзинки с тканью для больницы.

– Пожалуйста и спасибо, – саркастично добавляет Рид.

– Пожалуйста и спасибо. Ну же, берите корзинки!

Селеста показывает дорогу, рядом с ней идет Азмаль, а мы с Ридом следом.

Я с любопытством разглядываю громадное здание, которое, по моему опыту, можно легко принять за штаб-квартиру организации, посольство или министерство, с длинным фасадом в стиле неоклассицизма, колоннами и сложным треугольным фронтоном.

В Лондоне будущего этого здания больше нет, как и многих других.

Смотрю на прекрасные сады вокруг, за которыми явно хорошо ухаживают, чистые, только что отштукатуренные стены, сияющие под ярким солнцем, и кажется невероятным, что внутри царит такое отчаяние.

Нас дружелюбно приветствуют служащие больницы, потому что хорошо знают Селесту.

– Женское отделение в западном крыле, – показывает она. – Но мне сказали, что Пенни в подвале.

– Подвале?

– Там они держат буйных пациентов. Им не дают спать на матрасах, вонь была бы невыносимой. Вместо этого у них соломенные подстилки, которые меняют, – бесстрастно объясняет она. – Иногда.

Соломенные подстилки, как у животных. Хотя даже с животными обращаются лучше, потому что они чего-то да стоят, и никакой крестьянин не захочет потерять корову или лошадь.

Когда мы входим в крыло пациентов, меня будто поглощает тьма. Несмотря на то что здание новое, стены покрыты плесенью, воздух влажный и затхлый. Чем ниже мы спускаемся по лестнице, тем отчетливее кажется, что мы попали в ад.

Из «камер» доносятся душераздирающие вопли, плач, леденящее кровь монотонное пение.

У некоторых открыты двери, я вижу, что люди внутри связаны, побриты и извиваются на полу.

Две медсестры силой тащат девочку лет пятнадцати, которая отчаянно рыдает – изо рта у нее капает кровь.

– Это Этель, – говорит Селеста. – Ей вырвали зубы, потому что она кусается.

Я с трудом сглатываю, горло сжимается.

В другой комнате женщину, которая напоминает тетю Кальпурнию, погружают в ванну, над которой поднимается пар.

– Кислотные ванны как лекарство от безумия, – снова поясняет Селеста.

На скамейке неподвижно сидит молодая девушка с потухшим взглядом; она похожа на восковую статую. Селеста подходит к ней, садится рядом и достает из корзины, которую несет Азмаль, тряпичного медвежонка.

– Привет, Нэнси, смотри, что я тебе принесла.

Девушка недоверчиво смотрит на игрушку, затем берет и прижимает к груди, но ничего не говорит.

– Она не понимает слов, родилась с деменцией. – говорит Селеста. Ее привезли в Бедлам, когда ей было шесть лет. Сегодня она спокойна, но иногда подвержена внезапным припадкам, и ее нужно удерживать.

– Она провела здесь большую часть своей жизни?

Селеста берет гребень и расчесывает медно-рыжие волосы девушки, длиной чуть больше пяди, подстриженные кое-как.

– Я тебя причешу, и ты станешь такой красивой, Нэнси.

Нэнси продолжает смотреть в пустоту. И только когда она кладет медвежонка на скамейку, я замечаю, что живот у нее неестественно выпирает. Точнее, естественно – для пятого месяца беременности, а не для молодой девушки.

– Селеста, но она… – Я заставляю себя произнести это вслух: – Беременна?

Селеста, молча погладив девушку по щеке, кивает.

– Как это возможно? – спрашиваю я и уже боюсь ответа.

– Ты не хочешь этого знать, Ребекка. – Селеста встает и берет меня за руку. – Я предупреждала тебя, то, что ты увидишь, тебе не понравится.

Поскольку все пациенты здесь – женщины, круг подозреваемых сужается до врачей и их помощников.

Селеста права, Бедлам хуже Ньюгейта. Здесь мучают и унижают беспомощных людей, которые не имеют собственной воли, а им всего лишь нужна защита и тепло.

По коридору ходит туда и обратно женщина, толкая перед собой детскую коляску, – судя по всему, сексуальное насилие над пациентами является нормой.

– Доброе утро, Глэдис, – останавливается рядом с ней Селеста. – Как себя чувствует маленький Тимоти?

– У нас была трудная ночь, – отвечает женщина, поправляя покрывальце. – Колики мучают без конца.

– Надеюсь, сегодня ночь пройдет лучше. Смотри, у меня для него подарок, – говорит Селеста, сделав Азмалю знак подойти. Из плетеной корзинки она достает голубой чепчик.

– Вижу, дорогая, вы сегодня не одна. – Глэдис, похоже, вполне в здравом уме, и мне интересно, почему она здесь.

– Это мои друзья, они помогают мне с благотворительностью. Леди Ребекка – кузина маркиза Леннокса, а это сэр Нокс и его личный врач, – представляет нас она.

– Иди сюда, дорогой, поздороваемся с нашими друзьями, – обращается Глэдис к ребенку, наклонившись и беря на руки сверток. Она поворачивается к нам. – Скажи «привет»!

Тимоти – это фарфоровая кукла без одного глаза.

Отчаяние внутри меня превращается в черную дыру. К счастью, Рид стоит позади и крепко сжимает мои предплечья, не давая упасть.

Сейчас один из тех моментов, когда я бы воспользовалась ингалятором, но я понимаю, что не задыхаюсь, – удушья нет, ничего такого. И в другие моменты крайнего потрясения, в таверне в Саутворке, в тюрьме, когда на нас напали или когда моего дядю отравили, мне и в голову не приходило искать ингалятор. Но все эти разы со мной был Рид.

И теперь у меня возникает сомнение: что, Рид теперь мой новый ингалятор – или лекарство мне в принципе не было так уж нужно?

Психолог, у которого я наблюдалась после смерти родителей, сказал, что я создаю фобии, таким образом защищаясь от неожиданностей, потому что страх – это форма контроля. Психосоматическая астма – таков был диагноз. Я решила, что психолог ничего не понимает, и перестала ходить на приемы.

И вот сейчас, в 1816 году, я делаю то, что в будущем никогда бы не сделала, и с энтузиазмом, о наличии которого не подозревала.

Пока я вдыхаю и выдыхаю без каких-либо затруднений, Селеста тем временем надевает чепчик на Тимоти, а Глэдис умиленно за ними наблюдает.

– Чтобы избавиться от колик, можете делать ему массаж живота, – говорит ей Азмаль. – Я покажу.

Глэдис протягивает ему куклу, которую Азмаль берет как настоящего ребенка и показывает, как массировать живот.

– По часовой стрелке, вот так. – От сострадания Селесты и нежности Азмаля у меня сжимается сердце, а к глазам подступают слезы.

Глэдис кладет куклу обратно в коляску и, попрощавшись с нами, вновь начинает ходить туда и обратно по коридору, напевая колыбельную.

– Ее сын Тимоти умер, когда ему и двух месяцев не было, от заболевания дыхательных путей. Глэдис пыталась покончить с собой, – шепотом рассказывает Селеста, идя дальше. Потом указывает на одну из последних «комнат» в коридоре. – Как мне сказали, Пенни должна быть там.

После всего, что я видела, мне уже страшно заглядывать туда, где может ждать еще больший ужас.

Селеста стучит в приоткрытую дверь и жестом приглашает нас войти.

На пороге мы сталкиваемся со служанкой, которая уносит миску с остатками каши.

– Как она? – спрашивает Селеста.

– Как и прежде, но сегодня хотя бы не кричит. Видимо, голос потеряла.

– Это ее еда? – спрашивает Рид, кивая на миску.

– Она и так почти ничего не ест, – отвечает женщина, пожав плечами, а потом с подозрением смотрит на наши корзинки: – Не давайте ей никаких острых и режущих предметов. – И уходит, оставив нас в ужасно душной комнатушке.

Пенни, босая, сидит на деревянной койке с соломенной подстилкой и плетет что-то из торчащих соломинок.

В ногах у нее лежит бумажный пакет с окислившимися дольками яблока, к которым она даже не прикасается.

Пара печальных слезящихся глаз по очереди оглядывает каждого из нас, и когда ее взгляд останавливается на мне, мы все замираем в изумлении, потому что она бросается ко мне, обхватывает руками за шею, издавая непонятные гортанные звуки.

– Я не понимаю, – в замешательстве говорю я, а она продолжает обнимать меня и что-то бубнить. – Я не понимаю, – повторяю я и оборачиваюсь к Селесте за помощью.

Селеста в ответ изумленно смотрит на меня:

– Конечно, не понимаешь. Пенни глухонемая.