50

Арчи в слепой ярости разносит комнату, он в слезах, лицо искривлено в гримасе такой боли, что я его не узнаю.

Он, обычно такой спокойный и жизнерадостный, сейчас в настоящем гневе. Им будто овладел злой дух.

Все, что подворачивается ему под руку, сразу же летит в стену: книги, вазы, скамеечки для ног, бутылки…

Арчи хватает бутылку с бренди и швыряет ее о каминную полку: во все стороны летят осколки и янтарная жидкость.

Арчи опускается на мокрый пол, и, когда он уже стоит на коленях, прижимая к себе раненую руку, я решаю вмешаться:

– Арчи, остановись! – Я хватаю его за плечи, надеясь, что в очередном приступе гнева он не швырнет об стену и меня.

Не знаю отчего – или от прикосновения, или оттого, что адреналин начинает спадать, – но Арчи обмякает точно воск и опускается мне на руки, разразившись безудержными рыданиями, всхлипывая так сильно, что я не знаю, как он успевает дышать.

– Арчи, поговори со мной, расскажи, что произошло, – умоляю его я. – Прошу тебя, не пугай меня. Я здесь, с тобой.

Отчаяние его так велико, что он складывается пополам, не в силах мне ответить.

Я глажу его по волосам, еще встрепанным со сна, пытаясь успокоить, но лучше ему не становится. Платье на плече уже промокло от слез.

– Арчи, все хорошо, я здесь.

– Нет, ничего не хорошо, – отвечает он охрипшим от криков голосом. Лезет в карман халата и протягивает мне помятую записку.

«Дорогой маркиз, Арчибальд.

Данным письмом хочу сообщить вам, что здоровье моего мужа прошлой ночью значительно ухудшилось. Спустя долгий день мучительной агонии Господь явил ему свое милосердие, и Беннет скончался с первыми лучами солнца.

Надеемся, что вечный покой подарит мир его душе, и ждем вас на прощальную церемонию, которая состоится утром в среду. Полагаю, вы захотите проститься с ним, как один из его самых близких друзей.

Мэри Энн Андрюс».

– Беннет умер?! – пораженно восклицаю я.

– Беннет. Они забрали моего лучшего друга Беннета! – плачет Арчи, прижимаясь к моему плечу.

Мне больше не нужно ничего спрашивать, и ему не надо ничего добавлять.

– Что с ним было? Он болел?

– Он был здоров! – шипит Арчи. – Это тот палач, доктор Уинслоу, его убил!

– Как? Кровопусканием? Беннет всегда выглядел не очень – под глазами круги, кожа серая, кашлял…

– Это все из-за тех средств от мужского бессилия, которые Уинслоу ему прописывал. – Арчи красноречиво смотрит на меня. – Беннет не был импотентом. И лекарства ему были не нужны. Он просто не любил ее, потому что был несчастлив. И никакие лекарства не смогли бы принудить его к этому.

– Мэри Энн знала?..

Арчи кивает:

– Она это приняла. С неохотой, но приняла.

– А вы давно знаете друг друга…

– С Итона, мы там познакомились. Он был единственным сыном графа Сандмора, у него были обязанности, и его родители уже договорились о помолвке с семьей Мэри Энн, чтобы объединить их земли и так усилить титул. Он не мог оставаться холостяком. А я был свободен от обязательств титула. Во всяком случае, три года назад.

– До смерти моего отца, – добавляю я.

– Твои родители были молоды, у них еще мог родиться сын, или, по крайней мере, они могли прожить долгую жизнь, и бремя титула маркиза не свалилось бы на меня так скоро. И родители Беннета, и родители Мэри Энн, и она сама давили на него, требуя наследника. Они бы так не усердствовали, титул бы прекратил свое существование, но Мэри Энн считала, что у него проблема. Он не мог выполнить супружеский долг с ней, так что Уинслоу подверг его одной из своих идиотских терапий: поил тониками с железной пылью каждый день, чтобы восстановить силу, и давал слабительное, чтобы избавить от дурного настроения.

– Железную пыль?! – в ужасе восклицаю я. – Металлы – это яд!

Я-то это знаю, но в 1816 году об этом не в курсе.

– В последние недели он даже стакан воды выпить не мог. Его постоянно мучили боли в животе, настолько сильные, что он сгибался пополам, а с вечера четверга его начало рвать кровью. У него всегда болела голова, он тяжело дышал, а я не знал, как ему помочь. – Арчи снова начинает в отчаянии всхлипывать. – Я не смог ему помочь…

Возможно, железная пыль разъела стенки желудка и нанесла неизвестно какой урон печени, сердцу и нервной системе.

– Мне так жаль, – говорю я, прекрасно зная, что мое сожаление не вернет Беннета к жизни.

– Я тысячу раз говорил ему перестать это пить, но его семья и эта змея Мэри Энн и слышать ничего не хотели. Ради получения драгоценного наследника они заставляли его страдать.

– И когда вы поехали смотреть на поезда, вы так выиграли несколько дней?

– У нас было мало возможностей видеться, так что только так получалось поговорить без назойливых взглядов.

– И поэтому ты в тот вечер после театра так разозлился на меня?

– Теперь, когда титул маркиза Леннокса перешел ко мне, боюсь, что меня ждет такая же судьба. У меня есть обязательства, от меня многого ждут, и… – Арчи снова разражается слезами. – Не знаю, сумею ли я. Мне больше не хочется жить.

Теперь мне уже и самой хочется плакать.

– Арчи, не говори так, ты меня пугаешь!

– И мне тоже придется жениться из чувства долга. На женщине, которую я не люблю. И меня тоже подвергнут этим пыткам, лечению, которое меня убьет. И тогда твоему сыну предстоит унаследовать титул, Ребекка. У нас нет выхода.

Судьба, которую рисует нам Арчи, чудовищна и неизбежна, потому что в 1816 году мы звенья цепи, которую невозможно разорвать.

Если я брошу Арчи, то обреку его на верную смерть.

Я пишу записку Риду и передаю через Люси.

Сегодня я останусь с Арчи.

Он закрылся в своей комнате, сказался больным – что в целом правда – и, кроме меня, никого к себе не пускает.

– Могу я спросить тебя кое о чем, если это не покажется бестактным? – спрашиваю я.

– Я больше не хочу ничего скрывать, во всяком случае, от тебя.

– Тетя Кальпурния и дядя Элджернон не знают обо всем этом, так?

– Уж они-то точно нет! – восклицает он, без передышки меряя комнату большими шагами, точно тигр в клетке. – Представь себе, когда мне исполнилось шестнадцать лет, Элджернон начал водить меня в дом удовольствий. Мы ходили туда каждый вторник, потому что я должен был «стать мужчиной». Туркуаз, так звали ту женщину, быстро поняла, что я не готов к этому. Она была очень красива и изобретательна, и все же никакие ее действия меня не трогали. Я просил ее ничего не говорить дяде Элджернону и с тех пор отдельно платил ей, чтобы в отведенный нам час мы просто болтали, пока дядя радовался моим способностям племенного жеребца.

– Мне ужасно жаль. Какое это должно было быть унижение – притворяться.

– Ложь стала удобной лазейкой. Я завел привычку отправляться к своей любовнице раз в неделю.

– Та актриса, которую тетя иногда презрительно упоминает?

– Именно. Но на самом деле Туркуаз сейчас живет в отдельных апартаментах в Сохо, частным образом принимает клиентов, и иногда она сдавала комнату мне. – Арчи наливает себе большую порцию коньяка и выпивает одним глотком.

– Пожалуйста, съешь что-нибудь, – прошу я. – Ты с утра ничего не ел, только пьешь.

– Я не голоден!

– А поесть тебе надо не из-за голода.

Арчи качает головой.

– Думаю, Мэри Энн даже довольна. Теперь она вдова и может выйти замуж за мужчину, который обеспечит ей наследника, – с негодованием произносит он. – Готов спорить, они даже не озаботятся заплатить сторожу на кладбище, оставят его тело этим похитителям трупов. Им не нужна могила, они не будут его оплакивать. Я сам заплачу, и пусть говорят что хотят.

Наконец Арчи немного успокаивается, возможно, потому что у него закончились силы, и падает на кровать.

– Поешь, – протягиваю ему молочную булочку. – Или я тебе ее своими руками в рот запихну.

Он только чуть-чуть откусывает, но это уже лучше, чем ничего.

– Я вызываю у тебя жалость?

– Нет. Только ощущение несправедливости и бессилия. Беннет не должен был умереть от лечения болезни, которой у него не было, и все должно было быть хорошо. Вот что я чувствую, а не жалость.

– Ты просто сумасшедшая мечтательница, если считаешь, что когда-то все будут жениться по любви.

– Так и есть, – твердо заявляю я. – Не сегодня, не завтра, но это произойдет.

– Я-то думал, что только я пью крепкий алкоголь, но, похоже, и ты присоединилась – пока я не видел.

– Я серьезно. – Как бы мне хотелось показать ему то, о чем я говорю.

Его губы кривятся в горькой улыбке.

– Не бросай меня, Ребекка. Ты нужна мне.

– Я здесь и никуда не ухожу.

– Не уходи никогда. Ты не представляешь, какой груз я нес в себе все эти годы, а сейчас, когда хотя бы ты об этом знаешь, это невероятное чувство освобождения.

– Спасибо, что доверился мне.

Арчи берет мою руку в свои.

– Мне жаль, что я так резко с тобой говорил тем вечером. Я переживал за Беннета, и за себя, за нашу семью…

– Тогда я не могла этого знать, но теперь понимаю.

– Я выбрал неверный способ, но смысл того, что я говорил, к сожалению, остается. Мы с тобой должны произвести на свет наследников, сохранить титул, увеличить состояние и расширить наше влияние, а это возможно только при помощи выгодного брака. Я никак не могу разрешить твою помолвку с человеком с титулом ниже нашего, особенно с Ридланом Ноксом.

– Арчи, прошу тебя…

– Благодаря фамилии Шеридан у нас такое состояние и привилегии, но брак по любви в них не входит.

– Как ты можешь шантажировать меня вот так, пользуясь моей привязанностью к тебе?

– Я устрою тебе самое лучшее брачное соглашение из всех возможных. Я буду твоим союзником и сделаю так, что Уиндэм никоим образом не сможет тебе навредить. Если ты не захочешь жить с ним, я могу черным по белому прописать, что как только ты произведешь на свет наследника, в котором нуждается и он, и мы, ты сможешь жить отдельно и независимо, а вместе вы будете появляться только на светских мероприятиях.

– Брак для видимости, – фыркаю я.

– Ты самый дорогой для меня человек в этом мире вместе с моей матерью, и мне очень тяжело отказывать тебе в чем-то, но если и ты меня бросишь, то подпишешь мне смертный приговор.

– Я выйду замуж за герцога Уиндэма, – решительно говорю я. Возможно, мне придется еще придумать, как объяснить это Гвенде, но я подумаю об этом, когда придет время.

– Спасибо, Ребекка.

– Но так как ты знаешь, как больно отказываться от любви, не запрещай мне любить Рида. Такое мое условие. Можешь принять его – или нет.

Арчи смотрит на меня пустыми, покрасневшими от слез глазами. Он ничего не говорит, его будто покинули все остававшиеся силы.

Он только прикрывает веки и слегка опускает голову в знак согласия.