18. Синхронное маневрирование
— Привет, ты — Максим, верно?
Если бы это происходило где-нибудь в другом месте, с другими людьми — наверное, это была бы обычная фраза, которую говорит женщина, встретившая неожиданно нового знакомого.
Нет.
Это происходило здесь и сейчас, в двух метрах от Давида Огудалова, и эти проклятые четыре слова произнесла не какая-нибудь левая, неинтересная Давиду фифа.
Фифа была интересная.
Более того, это была его, Давида, фифа.
Та самая, которую он качественно потрепал прошедшей ночью, да и утром тоже. Помрачающая его рассудок настолько, что стоило только натолкнуться на Надю взглядом, воздух в груди будто высосало черной дырой, оставив вместо себя лишь только голод и безумие.
Винный явно был цветом, созданным для Соболевской. На ней смотрелся очень благородно, выгодно выделяя среди разрядявшихся для вечеринки инстаграм-леди. Он будто подчеркивал крепкую, дурящую рассудок, сущность художницы. И вот эту конкретную тряпку, что обращала внимание на Соболевскую слишком многих мужчин и хотелось побыстрее с неё снять, и можно порвать по дороге — чтобы возмущенная таким вандализмом девочка погромче ерепенилась.
И чтобы снова сняла с его спины кожу своими когтями.
Давид отдавал себе отчет, что это по-прежнему лютое помешательство, но сделать с этим он ничего не мог. Разве что сходить к психиатру, но было ощущение, что и там его послушают и покрутят пальцем у виска. Мол, ну вы же понимаете, что с вами происходит. И понимаете, что в вашем случае медицина бессильна.
Давид понимал.
Понимал, почему с таким трудом отрывался от неё утром, даже при том, что был смертельно зол выдвинутыми Соболевской условиями.
Понимал, и почему весь день тянулся, как будто был резинкой от старых трусов.
Почему не выдержал, написал ей, а после как шестнадцатилетний придурок ждал от неё каждого ответного сообщения. И в какой-то момент не дождался, и это были несколько часов форменной пытки. Потому что знал, она не ответит — а все равно ждал.
Понимал он, и почему хотел её забрать, увидеть, хоть на пару часов пораньше до неё добраться, а Надя отказалась. Хорошо, что она это сделала, потому что согласись она — и Давид не удержался бы и на день рождения мамы точно бы опоздал. По объективным причинам.
Давид все это понимал. И причины, и следствия.
Понимал, но не принимал.
А это вообще возможно принять?
Как принять, что именно эта мегера, пусть и с потрясающей задницей, заставила его заболеть этим…
И вот Надя плавной походочкой от бедра, грациозная, как пантера, плывет сквозь зал ресторана, и кажется — плывет она к нему, и глаза у неё триумфально сверкают.
Давид только успевает спланировать, как прихватит её в охапку и до конца вечера из этой охапки не выпустит — и леший с ним, что мама узнает, а Надя… не доходит до него двух метров, и ослепительно улыбается треклятому Вознесенскому.
Нет, все, этого “друга” надо в черный список отправлять, потому что не хрен.
Давид смотрит Наде в лицо, и видит краешек алых, будто пропитанных вином, улыбающихся губ. И голову, кокетливо склоненную к плечу.
Она знает, что он смотрит.
И нарочно стоит и разговаривает с Вознесенским, а этот Иуда разговаривает с ней.
Он же тоже на Соболевскую запал на той выставке, это Давид прекрасно помнит.
А Макс помнит, с кем тогда Соболевская ушла на экскурсию.
И нет, он, разумеется, не отказывается от женского внимания.
“Настоящие мужики из-за бабы не поссорятся”, так, что ли?
И плечо-то Вознесенский будто нарочно подставляет, чтобы эта заноза его чуть выше локтя тронула.
Какого черта она вообще творит? На его глазах? Серьезно?
Давиду казалось с утра — они договорились, что продолжают. Как бы она это ни называла, отношения, “просто трах” — без разницы ему было, как это именовать. Он выбрал её. Он в любом случае не смог бы сделать никакой другой выбор, потому что его ломало от одной только подобной мысли.
Вот только, видимо, ему действительно показалось.
Ни о чем они не договорились.
Если судить по ехидным глазам — Надя Соболевская ехала на эту вечеринку исключительно для того, чтобы довести до ручки Давида Огудалова.
И у неё это прекрасно получается.
У неё получилось бы, даже если бы она просто улыбнулась кому-то в сторону, а она стояла, разговаривала, даже смеялась, чудовищно открыто смеялась той чуши, что нес окрыленный её маневрами Вознесенский.
Лишнее доказательство в теореме о том, что она ему не подходит и что нужно побыстрее выбросить её из головы. Еще бы это было выполнимой задачей…
Кажется, что к спине приложили раскаленную сковородку и выкрутили под нею огонь на максимум.
Сейчас-то Давид Огудалов и прожарится до самой “хрустящей корочки”, что только возможна. Хотя нет, еще пара минут — и прожарится он до черного угля.
— Ох, мало тебе, детка, утренней трепки было, ох, мало… — думается Давиду, когда пальцы Нади во второй раз прикасаются к плечу Макса.
Хотя да, секс как наказание — это абсолютно не наказание. Ведь Огудалов же еще утром отдавал себе в этом отчет.
Может, все-таки спросить у Эда — как там обращаться с ремнем? Или какие там еще варианты есть?
Ну, невозможно же это терпеть, руки чешутся взять эту фурию за шею, и придушить, и выдрать, а потом уже и отодрать, отложив ремень в сторонку.
И что это значит?
Еще утром она ставит условия — либо мы завязываем, либо мы не работаем вместе. И он выбирает её, а не работу, он нарывается на целую кучу неприятностей — а она является и при нем же едва ли не вешается на его, почти уже бывшего, друга.
Как можно при этом не материться? Нельзя.
Давид пока делал это про себя, но еще чуть-чуть, и его эмоции грозили прорваться наружу и вербально.
Нет, все испортил тот разговор с утра, точно. Чертов проект, чертова работа, чертов Левицкий, которому приспичило. Давид сегодня всю голову сломал на тему, как из ситуации выкрутиться, дал себе время до утра, чтобы начать переговоры по новой.
А тут творится такой трэш, что и не до рабочих проблем вообще.
Давид щурится, убийственно глядя на Надю.
— Немедленно завязывай этот цирк, — посылает ей мысленно, надеясь, что его лицо достаточно красноречиво.
И иди сюда…
— Ох, моя любимая песня, — томно выдыхает Соболевская, и многообещающе придвигается к Вознесенскому, — потанцевать пригласите, Максим?
Ну, конечно же, Макс пригласит, что он, лох, что ли?
И все-таки Соболевская — та еще стерва, этот факт Давид осознает, скептически наблюдая, как Макс тянет девушку в сторону танцпола. Если раньше Давид с этим именованием Нади слегка перебарщивал, и хоть она и была языкастая, но вроде как именно “стерву” и не заслуживала, но сейчас… Сейчас-то заслуживала, вне всяких сомнений.
И послать бы её за такие выверты, да только хуже ведь становится, с каждой секундой. Разве даст он ей вот так легко вывернуться из его хватки?
— Виски. Со льдом, — рычит Давид, оборачиваясь к бармену. Мозг вот-вот готов взорваться, срочно нужно его чем-то остудить. Желательно заменить, конечно, этот вариант точно работает не так, как следует, но таких операций еще не делают, ни за какие деньги.
Виски обжигает горло холодом, будто бы даже слегка отрезвляет — вот такой парадокс. Куда больше Огудалова сейчас дурманит его злость.
Давид же шагает в сторону парочки, только-только вставшую на танцпол, оттирает Макса плечом в сторону, перехватывает Соболевскую за запястье. Придушить бы. Взять вот за эту чертову шею и сжать посильней, чтобы её хозяйка потеряла всякое желание трепать ему нервы.
— Эй, — возмущенно шипит Макс, — какого хрена.
Вот и мама наверняка спросит, какого хрена Давид вот это все устроил на её дне рождения, причем даже не выходя из ресторана. Ладно, перед мамой можно и извиниться, а вот Макс того гляди схлопочет по морде.
— Это — моя женщина, — хладнокровно выдыхает Давид, а смотрит не на Макса, смотрит прямо в лицо Соболевской. Просто потому что должно же до неё наконец дойти. А она лишь задирает свои чертовы брови повыше, будто оспаривая его слова.
Желание придушить обострилось еще сильнее. Как Давид сейчас понимал Отелло — никакими словами не передать.
— Твоя женщина, Дэйв? — с интересом уточняет Вознесенский. — А мне показалось…
И ведь хватает же наглости еще и свойским прозвищем пользоваться.
— Тебе показалось, Вознесенский, — ровно произносит Давид, поворачиваясь к Максу лицом.
Их столкновение взглядов как встреча двух клинков в воздухе. Пробное. Кажется, в воздухе даже вибрирует звон столкнувшихся друг с другом стальных лезвий.
И с пару минут Макс и Давид просто глядят друг на друга, будто прикидывая уровень угрозы.
Готов ли Макс “пойти-выйти”, сцепиться до последней капли крови и приезда ментов, которых кто-нибудь непременно да вызовет?
Ради малознакомой женщины?
Давид — да.
Для него изначально уровень угрозы — красный, он в любом случае будет драться до последнего.
Макс пожимает плечами, убирает руки в карманы и делает шаг назад. Отступает. Он не готов воевать дальше.
Ну вот и хорошо.
Давид оборачивается к Наде, и видит отчетливое разочарование на её лице. Она так хотела, чтобы Макс сцепился с Давидом? Или она так хотела Макса?
От последнего предположения дышать становится и вовсе невозможно.
— Ты, кажется, хотела потанцевать. Потанцуем, — опуская ладонь на Надину талию выдыхает Давид.
Потанцуем. И поговорим.
И нет, он не спрашивает.
Надя смотрит на Давида так, будто у неё в зрачки встроен сканер, весы и скальпель одновременно. Просканировала, взвесила, расчленила на составляющие. Признала негодным — снова. Диагноз ясен по одному только выражению прищуренных глаз.
Боже, как же бесит, даже эта насмешка на её губах. Вот только поди-ка оторви от неё собственные руки, кажется, намертво приросли.
А потом Надя переводит глаза куда-то за плечо Давида и что-то в её лице неуловимо меняется.
И ладони свои она ему на плечи все-таки опускает.
— Только ради твоей мамы, которая сейчас на нас смотрит, малыш, — прохладно откликается Надя, и это очередной удар поддых.
— А что еще ты делаешь со мной ради мамы, богиня?
— А если все, то что? — скучающе переспрашивает Надя, по прежнему не глядя на него.
Да какого же черта, а?
Пальцы сжимаются на талии девушки только крепче, будто он хочет сломать её пополам.
Давид толком не замечает музыки, и это не танец даже, это ходьба двух разозленных врагов внутри незримого круга. Молча. В напряжении ожидая удара каждую секунду. Еще вчера все было хорошо, а сегодня — уже хуже некуда. Никаких пикировок, никакой эйфории, даже лишней улыбки она ему не дарит.
Даже смотрит не на него. Куда-то за его покачивающееся плечо.
И молчит.
Лучше бы открыла свой дивный рот и попробовала бы его ужалить.
Ей богу, это было бы привычней.
— Может, уже на меня посмотришь? — раздраженно спрашивает Огудалов. Некая часть его сознания понимает, что тон для разговора выбран совершенно неверный. И не стоит так прямо требовать её внимания.
— Ну, раз ты просишь, — Надя все-таки поднимает глаза. Ледяные яростные глаза. Она могла бы этим взглядом уделать профессионального рестлера.
Давид смутно ощущает, что чего-то не догоняет. Что все-таки где-то он что-то сделал не так, но что конкретно? Все-таки утром осадил её слишком резко? Ну так и ей надо было понять, что её шантаж — это что-то запредельно некрасивое. Не хотела с ним работать — сказала бы вслух, нет, надо было выпендриться.
— Надя, какого черта ты все это устроила? С Максом, — прямой ответ на этот вопрос даст на самом деле многое.
— Ох, малыш, — Надя драматично вздыхает, — вот скажи мне, как можно было родиться таким красивым и таким дураком? Неужели ты так ничего и не понял? А подавал такие надежды…
— Может, ответишь все-таки? — на самом деле это было удивительно. Терпение он потерял, кажется, еще позавчера, а голос все равно звучит только настойчиво и спокойно. Так сразу и не скажешь, что Давиду очень хочется придушить женщину, с которой он сейчас танцует.
— Я просто хотела выбесить тебя до ручки, — пожимает плечами Надя. — Потому что пока я говорила по-хорошему, ты меня совершенно не понимал. Даже более того, ты зарвался куда дальше, чем тебе следовало.
Она будто парирует выпады Давида сухо, технично. Эта беседа все больше походит на урок фехтования. Осталось только понять, кто из них был в роли учителя.
Ну, вот он ответ, легче не стало. Нет, все-таки сегодня явно не день Давида Огудалова. Давненько он не ощущал себя настолько идиотом. И что там до него не доходило? Её бесконечное “мы только трахаемся”? То самое, которое чешет у Огудалова желание купить своей очаровательной мегере кляп?
— Я могу повторить для тебя лично, — пытаясь звучать невозмутимо, замечает Давид, — ты — моя женщина. Если ты пытаешься оспорить это утверждение — я тебя понимать не буду. И не хочу.
А память тем временем услужливо напоминает Давиду про Монику. Впрочем, нет, это не серьезно, ладно бы Моника Огудалову женой приходилась, так ведь нет же. Всего лишь невестой. Хотя, конечно, разобраться с ней и стоит. Просто потому, что если уж Давида выбросило так далеко от его колеи — это что-то да значит.
— Не смеши, малыш, — Надя лишь досадливо кривит губы, — я для тебя не женщина, я для тебя шлюха. Ну так и какой тебе с меня спрос? Шлюха же может сама определиться, с кем ей спать. Так вот, раз ты еще не понял, я тоже тебе скажу — твое время вышло.
И вот это нокдаун, который еще приходится пережить и прожевать.
Шлюха? Она? Для него? Ох, если бы все так просто объяснялось…
— С чего ты вообще это… — Давид замолкает, потому что до него внезапно доходит ответ на этот неоконченный вопрос. Доходит, насколько криво Надя поняла его утренний выбор. Интересно, из той ситуации вообще можно было выйти не проигравшим?
— Скажи, а что было бы, если бы я выбрал не тебя утром? — отстраненно переспрашивает Давид. — Что было бы, если бы я сказал, окей, дорогая, завязываем трахаться, работа мне важнее. Это же, конечно, подчеркнуло бы, сколько ты для меня значишь? А ведь ты значишь, прикинь. Я не готов от тебя отказываться. Огрести проблем от Левицкого — готов. Отказаться от тебя — нет. Сейчас тебе понятнее, за кого я тебя держу?
Она моргает, как-то меняясь в лице.
Он ожидал чего угодно, продолжения этой свары, но точно не того, что Надя как-то вздрогнет и будто прикусит свой длинный язычок.
И снова скользнет взглядом за плечо Давида.
Да что там такое? Пожар? Динозавры стриптиз танцуют?
Давид резко разворачивается, не выпуская Надю, выхватывает взглядом какого-то тощего мужичка у барной стойки.
Мужичок “абсолютно беспалевно” прячет глаза. Ну точно он не просто так на них пялился. Точнее нет, он абсолютно точно пялился на Давида с Надей из-за Нади.
Так ради чего Соболевская танцевала с Давидом? Ради мамы, да?
Уже даже этот вариант кажется не самым дерьмовым.