30. Игра по правилам и без

— У меня доказательства есть, — пальцы мои стискивают в кармане плаща эту идиотскую пуговицу.

Мне кажется, что я разоблачаю не его. А себя. Ведь это мне сейчас задохнуться тоской и не говорить ни слова. Все лучше, чем умереть, как только он окажется за дверью моей жизни.

— Ну, отлично, — Давид раздраженно кривится, а потом разворачивается и исчезает где-то в глубине моей квартиры.

Я не успеваю опешить от такого наглого ухода от разговора. Потому что Давид возвращается. Со стулом.

Ставит его напротив меня “задом наперед”, усаживается, опускает локти на спинку стула, а подбородком упирается в переплетенные пальцы.

— Ну давай, любимая, — мрачно улыбается, глядя на меня, — я тебя слушаю. Внимательно.

Любимая. Нет, он, кажется, и не собирался следовать моим правилам. Все равно все делает так, как ему хочется. И во всем мы делаем так: я черчу границу — он её стирает. Он пытается устанавливать для меня правила игры — и я тоже не желаю им подчиняться.

Так почему же мы до сих пор вместе?

Почему вплавляемся друг в друга только крепче?

Даже сейчас, когда я знаю, что он сделал, и нахожу, что это слишком отчаянный ход в нашей одной небольшой войне — почему мне так сложно от него оторваться?

Может быть, потому, что на самом деле мы слишком одинаковые в принципиально важных вещах. Оба умеем отличать важное от шелухи. Оба — не допустим сомнений в партнере. Оба — слишком циничны, чтобы ссориться из-за невымытой сковородки или того, что я не люблю краситься, а он — вечно разворачивает зубные щетки строго в направлении “на запад”. А еще мы оба — насмерть друг другом больны.

Расходимся мы только в смешных мелочах, в вещах не принципиальных. И не такая уж и большая — эта наша разница в возрасте.

Вот только в одной принципиальной вещи все-таки мы не совпадаем.

Не все средства хороши на войне.

— Надь, я все еще слушаю, — настойчиво напоминает о себе Давид.

Я вытягиваю из кармана пуговицу, пытаясь наскрести в себе силы на то, чтобы заговорить. Давид берет её из моих пальцев, крутит, вертит, задумчиво рассматривая. Кажется — тоже узнает, если я верно понимаю тень, пробежавшую по его лицу, но это все равно никаким местом не походит ни на раскаяние, ни на предчувствие разоблачения.

— И? — Огудалов вздыхает. — Я все еще нихрена не понимаю, богиня, какие подсказки мне в этой игре полагаются.

— Ну это же твоя пуговица, ты не будешь спорить? — Хороший вопрос для начала. Задавать его непросто, но получается. Все, поехали, ни шагу назад, стоять на своем, пока он чистосердечно не признается.

Давид пожимает плечами.

— Да, кажется. Цвет, форма, бренд — есть у меня такое пальто. Дальше что?

— А то, что эту пуговицу нашла моя соседка в их квартире, — я дергаю подбородком к потолку, чтобы уточнить, о какой именно соседке идет речь, — если хочешь, она это подтвердит. И как ты это объяснишь?

— Так, что я ходил к твоему соседу разбираться? — неторопливо уточняет Давид. — Еле дозвонился до него. Он, кстати, пытался меня вытолкать, может, тогда и оторвалось?

Ну, да, ходил. Я это помню. Я уже это обдумала, еще на первой тысяче шагов. Он действительно поднимался к моим соседям, и наверняка даже проходил “в зал”, то есть в комнату над моей мастерской, ведь он ходил поглядеть на поломку. Это верно. Если бы не одно “но”.

— Ты поднимался к Ивановым еще до того, как я уехала, — парирую я, — и я прекрасно помню, что на тот момент ты был без пальто. Ты вообще после Левицкого пальто бросил в багажник и так сел за руль. То есть тогда никакую пуговицу ты потерять не мог. Только раньше.

Давид молчит, в уме явно разбирая этот факт по кусочкам. Видимо, никаких возражений у него нет. Он действительно не любит садиться за руль, будучи в верхней одежде.

— Ну, допустим, — он кивает, — только как я мог что-то сделать “раньше”, Надь? Мы с тобой вместе ездили к Левицкому и обедали с ним в ту субботу. Мы были вместе. В Москве. Я не отходил от тебя и на пять минут, потому что Левицкому только повод дай, он с удовольствием перестанет быть неженатым вдовцом. Он уже давно “в активном поиске”. И пялился на тебя довольно однозначно. Так каким образом я из Москвы попал в Мытищи, да еще и влез в квартиру к твоему соседу? Даже при моей любви к быстрой езде — за ту минуту, что ты носик припудрить ходила — я без умения телепортироваться бы точно не справился.

Да-да, это я тоже помню. И это — самое первое мое “оправдание”, которое было разбито вдребезги жесткой тварью, носящей имя “цинизм”.

— Ты сам говорил — текло минимум часа четыре. — произношу я бесстрастно, — где четыре — там и пять, радость моя. И мы с тобой не были вместе с утра. Ты отвез меня домой, с утра, мне надо было отпустить Пашу, а ты уехал “по делам, до офиса”. Я тогда покормила Лису, переоделась, проводила её к подруге, мы с её мамой попили чай, тогда ты меня и забрал. Я же не отслеживала твою тачку. Ты вполне мог сделать вид, что уехал…

Давид чуть поджимает губы на эту мою фразу, но молчит, а я продолжаю.

— Ты мог дождаться, пока я уйду вместе с Лисой. Подняться к Иванову. За пару бутылок водки он тебя за брата родного примет. Ну, а там — дело техники, говорить с ним “за жизнь”, пока он не наклюкается настолько, что уснет, не выходя из-за стола. А потом — найти какой-нибудь ломик и проработать “вопрос батареи”. Меня нет. Я не слышу. Прийти и оторвать Иванову башку я не могу. А там — течет себе и течет, до Раисы Петровны дотекло далеко не сразу, да и она тогда на даче была. Ну, этого ты не знал, поэтому помог моему телефону выпасть из сумки. Чтобы до меня не сразу дозвонились. Я же помню, что ты восхитительный фокусник, сладкий мой.

Все. Слова закончились, силы на болтовню тоже. Что дальше? Искать табуретку, чтобы, если что, ею обороняться?

Давид молчит. Вообще между нами царит такая тишина, что я слышу, как сверлят стену на две квартиры ниже нас. Нет, не у Раисы Петровны, я знаю, как сверлят у неё, это слышно громче.

— Вот как ты так можешь, а? — наконец заговаривает Давид и в его голосе дрожит плохо сдерживаемая яростная злость. — Я тебя люблю, Надя. И две недели назад понимал, как к тебе отношусь. А ты действительно думаешь, что я мог обойтись так со своей женщиной?

Нельзя сказать, что я не замечаю слов “я тебя люблю”. Существует ли вообще такая женщина, которая способна эти слова не услышать? Нет. Все мы — голодные до внимания, до чувств, до потребности. И я — я тоже. Как бы ни прикидывалась, что мне это не нужно. Просто я не верю, что есть хоть кто-то, кто будет любить меня так, как нужно мне. Я ведь хочу слишком многого. Так в реальной жизни просто не бывает. Но довольствоваться меньшим у меня никогда не получалось.

Не способна я на полутона. Либо все — с фейерверками и моим именем на борту самолета, либо — вообще ничего, спасибо, я переживу.

Вот только я бы хотела услышать эти слова в других условиях. Тогда эти три слова оказали бы на меня эффект бутылки рома. Я была бы пьяна этим признанием. Таким признанием.

Если бы не то, в каких условиях это было сказано…

— Ну, это же на благо “нам”, — я раздраженно морщусь, — это ведь факты, малыш, простые факты. Не надо этой патетики, ты ею факты исчезнуть не заставишь.

Он стискивает зубы, смотрит на меня так, будто пытается что-то во мне разглядеть. Надежду? Увы, я только по паспорту она, а верить в людей вопреки и надеяться на лучшее в них я совершенно не умею. Когда-то умела. Но жизнь заставила списать наивность в утиль.

Мир снова затихает. Кажется — с такой беззвучностью раскалывается земля и между двумя людьми вдруг находится огромная пропасть.

— Ну что ж, — Огудалов встает и коленом толкает от себя стул. От звука падения я вздрагиваю. — Раз ты не оставляешь мне выбора…

Не сказать, как у меня сердце подскакивает от этой фразы. Реально, тянет же на фразочку какого-нибудь маньяка из триллера. Вот только…

Никто на меня не бросается. Даже не думает. Давид просто снова уходит из кухни, чтобы вернуться в неё с сумкой в руках. В этой сумке он хранит документы, таскает ноутбук на встречи с клиентами, чтобы показать им проработанные дизайн-макеты.

Морщится, заметив упавший стул, видимо, настолько был не в себе, что не обратил на это внимания, поднимает, опускает сумку и зарывается в неё.

Я наблюдаю за ним молча. И пытаюсь вырубить паранойю. Но получается паршиво — меня попускает, только когда он вытаскивает из сумки два файлика с какими-то бумажками. Не знаю, чего я конкретно боялась, я себя ужасно накрутила за это время, убеждая себя, что эта история с потопом — отлично вписывается в портрет какого-нибудь сталкера-психопата, поэтому — просто две бумажки заставляют меня и удивиться, и выдохнуть.

Если меня и убьют, то не сегодня…

— Знаешь, я бы очень хотел, чтобы ты не выдумывала херни, — прохладно и сухо произносит Давид, вытаскивая бумажку из первого файлика, вглядываясь в неё и удовлетворенно улыбаясь, — чтобы ты просто взяла и поверила мне. Что я так поступить с тобой не мог. Чтобы ты все-таки поверила в нас. Но раз ты не можешь — окей, поговорим, как ты говоришь, фактами.

Как презрительно он выделил это слово… Будто помоями облил. Меня, да. Аж передернуло. И какого хрена? Он разве не должен оправдываться, орать, что “я это все ради тебя затевал”… Так ведь, кажется, орал Сашенька, когда утверждал, что я совершенно распустила свою дочь, и он, мол, спасет меня и покажет, как надо воспитывать.

А Давид молчит, лишь только щурит яростно свои красивые глаза.

В мои руки вкладывается первая бумажка. Прямоугольная. Квитанция из ГИБДД.

— Превышение скорости? — удивленно уточняю я, вчитываясь.

— Да, дорогая, — кровожадным тоном откликается Огудалов, — видишь ли, в ту субботу, уезжая от тебя, я очень опаздывал. Кстати посмотри на адрес получателя. Меня тормознули на выезде из Мытищ. Мой любимый сержант, у которого со мной вкусы на женщин совпадают. Тот, который хотел тебя спасти, тогда, с наручниками, помнишь?

— Ну это такое себе доказательство, — я качаю головой, — ты же вполне мог после этого вернуться.

— Там есть чек об оплате штрафа, и адрес банка в Москве, — холодно бросает Огудалов, — я оплачивал сразу, чтобы потом не забыть. Я ведь легко могу забыть. У меня, знаешь ли, появилось пару недель назад одно помешательство. Но окей, раз ты так настаиваешь, давай еще.

Вторую бумажку впихивают мне в ладони. Кусок листа А4, выпущенный из принтера. А это у нас…

— Это квитанция из ателье, — самым язвительным тоном сообщает Давид, — я сдавал им это пальто из-за этой чертовой пуговицы. В тот день, когда тебя затопили. Доказательство, да? Вот только глянь на чеке время приемки, богиня, — видя мое замешательство Огудалов просто тыкает пальцем в нужную строчку бумажки в моих руках. — Я сдавал пальто в ателье утром. До того, как вернулся к тебе. Перед тем, как поехал в офис. То есть быть в нем позже я не мог. Кстати, знаешь почему я его отдал в ателье?

— Почему? — осоловело спрашиваю я, растерянно глядя на чек. На фамилию Огудалова, указанного клиентом. И плательщиком по штрафу в банке, вместе с паспортными данными. Нет, этому можно придумать объяснения, но даже если прикинуть по карте… Не мог он так быстро вернуться в Мытищи… Слишком далеко от его офиса до нас…

— Из-за этой долбаной пуговицы, — рявкает Огудалов, — я её недосчитался еще вечером, после драки с этим твоим…

…Верейским.

Ему даже не нужно это заканчивать. Это я додумываю самостоятельно…

Твою ж мать, Надежда Николаевна, кажется, ты феерично лоханулась с этим своим наездом…

