35. Режим ожидания

— Надя…

— А?..

Я спохватываюсь и фокусируюсь на лице сидящего напротив меня Максима. Он смотрит на меня укоризненно.

— Прости, я опять задумалась, — сминая в пальцах салфетку, вздыхаю я, — ты что говорил последнее?

— Смотря что ты слышала, — терпеливость Максима зашкаливает за все разумные и неразумные пределы. Не знаю, может, дело в том, что Дэйв ему заплатил какой-нибудь совершенно неприличный гонорар или, может, “отдал ремонтом”, а может, это просто входит в комплекс услуг хорошего адвоката?

— Ты объяснял, что если все пойдет нормально — суд состоится уже на следующей неделе…

— Ну, первое заседание, — Максим проговаривает это с недовольством, — но можешь не сомневаться, мы будем выжимать из него самый максимум.

— А может быть не одно заседание?

— А вот хрен знает, — неинтеллигентно откликается Максим, — адвокат у Верейского — та еще стерва. Любит вызывать дополнительных и ни разу не нужных свидетелей, тянуть время и пытаться заставить свидетелей стороны истца отказаться от показаний. Судья у нас нормальный стоит, но… Пару месяцев, возможно, в суд потаскаться нам придется.

— Хорошо, если обойдется парой месяцев…

Мой взгляд цепляется за целующуюся парочку в дальнем углу ресторана. Сердце сводит жгучей судорогой. И уже мои губы начинают слегка ныть.

Завидовать нехорошо, Надя…

Наверное, на моем лице мелькает какое-то недовольство, а внимательный Максим воспринимает это на свой счет, потому что тут же его тон становится едва ли не боевым.

— Все будет в порядке, — самоуверенно ухмыляется он, — мы из этого урода все до последней копейки компенсации ущерба вытрясем. А потом посадим. Все сделаем в лучшем виде, даже не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — это я говорю с легкой улыбкой, — Дэйв бы не настаивал на тебе, если бы не знал, чего ты стоишь.

— О да, если уж наш Отелло свою ревность за пояс заткнул ради твоих интересов — значит, и вправду знает мне цену, — Максим хохотнул, улыбнулся лучезарно, хоть прям сейчас на обложку какого-нибудь музыкального альбома ставь. Только волосы бы еще намочить…

— Тебе кофе повторить?

— А повтори, — милостиво улыбаюсь я. Максим машет официанту.

Милый мальчик, на самом деле — открытый, болтливый, фактура имеется, глазки красивые. Подбородок тяжеловат, и в принципе черты лица далеки от золотого античного сечения, но есть в этой грубости черт что-то харизматичное. Ну, и наглая улыбочка спасает почти любого мужика.

Встреться Максим мне пару месяцев назад, весь его флирт не пропал бы втуне, а сейчас… Сейчас, спасибо, но богов на адвокатов не меняют. Даже на хороших адвокатов. Даже при том, что мой божественный сгинул в неизвестном направлении и на неопределенный срок. Мне есть чего ждать, в конце концов.

Максим доволен ходом расследования. Максим вообще всем доволен и в уме уже прибрал к рукам премию за положительное разрешение дела.

Для него все это рутина, а лично я немного охренела от того, насколько это, оказывается, геморройно

Я за это время видела адвоката Верейского, трех полицейских, каждому из которых рассказывала одно и то же, несколько гостей с вечеринки Огудаловой и её саму, разумеется, Борю Иванова, который вдруг из виновника происшествия превратился в ужасно важного свидетеля.

Кроме Бори в дело уже втянули его жену, консьержа нашего дома и пару наших соседей, — вообще есть ощущение, что я своим заявлением в полицию весь дом на уши подняла. Впрочем, на лицах моих соседей особых претензий нет. Разве что те, кто свидетелями не являются, немного обижаются.

Такая интересная заварушка — и мимо них…

Наверное, сейчас мне стоит поднять пятую точку и ехать уже домой, не отнимать время у Максима, тем более, что дела мы уже обсудили.

Вот только я точно знаю, что я доеду до дома, и Давида там не будет. И от этого зябнут пальцы.

— Ты нормально, Надь? — Пальцы Максима накрывают мою ладонь, и мне приходится глянуть на него недовольно и качнуть головой раздраженно, чтобы он отдернул руку. Видимо, слишком много потерянности отразилось на моем лице. Нет, надо брать себя в руки.

— Вполне, — я пожимаю плечами и улыбаюсь. Вру, конечно. Но не рыдать же в жилетку первому встречному. Тем более что уж больно дорогая у Максима жилетка. жалко в неё сопли пускать.

Я вымерзаю. С каждым днем мерзлота проникает в меня все глубже. Кажется, что меня все сильнее заметает зима, все плотнее накрывая меня снегом. Говорят, под снегом не умирают. Только спят. Вот и я сейчас — будто в спящем режиме, жду возвращения солнца, надеюсь, что не вымерзну совсем.

Но я жду. Жду. А что мне еще остается?

А еще мне ужасно странно заходить в квартиру Дэйва и без него. Даже при том, что пошел уже десятый день с его отъезда.

Десять дней. Стоит подумать об этом — и сердце в груди шевелит обмороженными крыльями. Я только жмурюсь крепче, не выпуская слезы из-под ресниц. Как вообще я раньше жила без него? Не знаю даже.

Я даже перестала возвращаться, пока Лиса в школе. И в те дни, когда мама не может меня отпустить на работу к Левицкому — я не возвращаюсь в его-наш дом, но плетусь в наш торговый центр, приземляюсь за тот столик, за которым божественные руки моего Аполлона расписывали меня под тигрицу, вытаскиваю из рюкзака ноутбук и туплю в него. Это проще.

Проще, чем заходить на широкую и пустую кухню и снова, раз за разом переживать тот душераздирающий момент, когда мне пришлось отрываться от него. С мясом, с кровью, брызжущей во все стороны, и только после ворчливо-ласкового: “Богиня, я опоздаю на самолет”.

На самолет…

Куда он улетел? И почему не пообещал вернуться? Нет, я помню, я ему доверяю, я дала слово, но почему, почему он не пообещал?

— Когда этот хрен вернется с горы — я набью ему морду, и тебя у него украду, только ковер найду покрасивее, чтобы тебя в него завернуть, — мечтательно заявляет Максим, и я смеюсь. Господи, кажется, я лет в восемнадцать лелеяла тайное желание, чтобы меня украли как Лиду из Кавказской пленницы, в спальнике или в ковре… И вот на тебе — дожила. В седой, почти мумифицированной древности.

Нет, Максим это все не всерьез. Это очевидно. Для него флирт — это вроде спорта, он крепко и довольно давно дружит с Давидом, и они явно плотно общались перед отъездом моего исчезнувшего божества. И он не пересекает обозначенной границы, когда чесать языком можно, а все остальное нельзя. Было бы иначе — я бы не позволяла себе пить кофе в его компании.

— Подбросить тебя до метро? — уже расплатившись спрашивает Максим.

— А это включено в твои услуги? — я чуть поднимаю брови. — Ты и так счет оплатил.

— Бери все, что есть в моем прайсе, раз уж Огудалов за все платит. Разоряй его в пыль, — вредным шепотом рекомендует этот вроде как хороший друг моего Аполлона, а потом просто машет в сторону двери, — поехали, говорю.

Ну, поехали, так поехали…

На самом деле, когда Давид укладывал в свой чемодан третью рубашку, в моей душе было настолько холодно, что даже уже и разбираться с Сашенькой мне не хотелось. Не было сил. Этот внезапный отъезд из меня их вычерпал, заставил вообще забыть об этой проблеме.

Но Дэйв напомнил. Он так упорно требовал от меня, чтобы я связалась с Вознесенским, чтобы точно пошла и подала заявление, что я даже сдалась. И я, пожалуй, хорошо запомню эти его жесткие глаза, когда мы обсуждали план действий с Верейским. Дэйв оказался даже мстительней меня. Настолько, что сам предварительно созвонился с Вознесенским и внес ему задаток. Давид явно не желал, чтобы эта подстава сошла Верейскому с рук.

А мне тогда хотелось принести в жертву что угодно, только чтобы он не уезжал. Не вот так, сразу после ссоры, с все той же загруженной физиономией.

Я не маленькая. Я понимаю, что если надо — значит, надо. Капризы тут бессмысленны. И неважно, для чего оно надо — для решения каких-то рабочих вопросов или для того, чтобы прочистить мозги и понять, надо ему со мной связываться или не надо.

Поэтому я таскала ему зарядник для щетки, зарядник для бритвы, зарядник для телефона, для планшета… Кажется, одно отделение его чемодана было забито одними только зарядками. Наверное, зарядник от моего сердца он тоже с собой утащил. Иначе почему я такая разряженная?

Дурной был тогда день. Тяжелый, суетный. Мы ездили к нотариусу и оформляли на меня доверенность. Я пискнула было, что могу переехать к Ирке, пока его нет, и Огудалов глянул на меня так убийственно, что я запихнула себе свое “могу” в задний карман джинс. И постаралась вообще забыть об этой идее.

А потом, уже перед самым своим выходом, Давид достал из рабочей сумку распечатку и положил передо мной.

Там было все. Контакты адвоката М.В.Вознесенского, контакты мастеров, которым можно было звонить в любое время дня и ночи, если вдруг где-нибудь чего-нибудь прорвало, коротнуло и просто сломалось, а еще — телефон секретаря Давида, у которой мне надо будет забрать ключи от моей квартиры через две недели.

— Через две недели? — выдохнула я тогда.

— Раньше мои рабочие не закончат, — Давид развел руками. Он понял совершенно не так. Я же думала о том, что мне придется забирать ключи от своей квартиры самой. А значит, две недели его точно не будет

А паранойя шепнула мне вкрадчиво: “А доверенность вообще на год оформляли, так что…”

Рот паранойе мне пришлось затыкать кляпом. Потому что даже после этого я едва заставила себя разжать руки и оторвать себя от Дэйва. Но как глубоко и жарко он целовал меня на прощанье… Это было самое жестокое из всего того, что со мной в жизни делали…

И все-таки — у меня все было еще терпимо. Я вставала по утрам, готовила завтрак, отвозила Лису в школу, возвращалась, кормила Зевса и садилась к холсту. Я могла натягивать на губы бодрую улыбку.

А вот Лиса — не могла. Лисица хандрила — Давид умудрился очаровать и её, настолько, что она за ним аж повторюшничала, чего я за ней с пяти лет не замечала. И вот сейчас Лиса задавала вопросы, на которые ответа у меня не было.

— А зачем Дэйв уехал? А когда он приедет?

Если бы я знала… И я бы тоже хотела знать.

Но я большая, умная, уважаю право на свои секреты. Он попросил его не расспрашивать, и я не расспрашивала. Набирала раз в день его номер, слушала сетование мобильного оператора, что этот абонент все еще недоступен.

И все-таки — какая же я была дура, что не стала его ни о чем расспрашивать…

Сегодня Лису я забираю из школы не очень веселую и немного уставшую.

— Дэйв не звонил? — тихо вздыхает Лиса, роняя мне голову на плечо.

— Нет, солнышко, наверное, еще занят.

Лиса тихонько вздыхает, нашаривая мою ладонь.

— Ты держись, мам, он точно приедет. Он нас любит, — заявляет мое чудовищное чудовище, и я едва слышно фыркаю. Меня утешает моя дочь. То ли я плохо скрываю эмоции, то ли дело просто в том, что у меня совершенно невозможная и замечательная Лисица. Никогда в этом не сомневалась, но Лиса всегда находит, как мне об этом напомнить.

Держись, Надя.

А что еще остается? Только держаться и возвращаться домой. К нему домой — но я редко вообще вспоминаю, что именно “к нему”. Все-таки немного надо наглой особе вроде меня, чтобы начать считать что-то своим.

В прихожей нас встречает Лилит. С гордым видом демонстрирует нам растерзанный полосатый носок. Кажется — мой. Нет, все-таки чувствуется, что Дэйв выбирал у своей подруги-заводчицы самую наглую псинку.

— Совесть тебе, Лилька, так и не доставили? — вздыхаю я, пару минут сражаюсь с упрямой псинкой за носок, больше из принципа, чем из надежды спасти. — Все-таки не было её в твоем комплекте, кажется. А я-то надеялась, что просто со сроками поставки запоздали.

Лилит не оценила мою шутку и скрылась в комнате Лисы вместе со своим трофеем.

— Лиса, погуляй с собакой, — уже падая на стул перед мольбертом кричу я. Скоро надо будет заморочиться ужином, потом Лиса просила послушать, как она научилась играть мотивчик из какого-то мультика, а сейчас — сейчас я хочу добавить пару штрихов одним дивным серо-зеленым глазам.



Я перестала брать заказы. Весна разгорается все сильнее, пустота в душе требует — новых резких штрихов на бумаге эскизов, густых мазков на холстах картин. Меня накрыло какой-то глухой чернотой, и я поняла, что вот сейчас — время рисовать для себя и для выставки.

В плане подготовки к выставке работы у меня столько — не разгребешь и за год. А надо как-то справиться за месяц.

Все, что у меня выходит сейчас — выходит совершенно по-другому, отлично от того, что я делала раньше. Новая серия выходит в тысячу раз более авангардной чем то, что я рисовала обычно. Больше контраста в цветах, более резкие линии. И нет, никаких больше натурщиков, сейчас мне не до них, меня одерживает всего один мужчина. Наверное его мне хватит на тысячу картин, не то что на какую-то серию из семи полотен. Наверное, стоит обеспокоиться такой сменой вектора, я же наоборот — довольна тем, что у меня выходит.

Когда тренькает звонок — я удивленно вздрагиваю и подскакиваю. Даже помня, что у Дэйва есть ключи — надеюсь, что это все-таки он, хотя куда практичнее поверить, что это вернулась Лиса вместе с Лилькой, в который раз забыв свои ключи.

А нет, на экранчике видеозвонка я наблюдаю Тамару Львовну. В компании картонной коробки с лейблом её ресторана.

— Здравствуйте, Наденька, я вам тортик принесла, — царственным тоном приветствует меня покровительница, опускает мне в руки коробку и расстегивает свое пальто. Сразу видно, человек пришел в гости. Незванным? Ну, это ж моя проблема, что я сама её позвать не догадалась…

Пока я иду на кухню включать электрочайник, Тамара Львовна напротив, на кухню не идет, проходится по квартире, и сама я нахожу её собственно в спальне. У моего мольберта.

— У вас сменился стиль, Надя, — задумчиво тянет Огудалова, разглядывая картину, — довольно кардинально. Но мне нравится… Эту картину я, пожалуй, бы купила сама еще до торгов.

Я становлюсь рядом с ней, снова гляжу в глубину серо-зеленого космоса, на мягкие завитки волос, падающих на открытый красивый лоб.

— Не знаю, отдам ли я эту картину на продажу, — откликаюсь я, — все-таки тут слишком много личного. Выставлю — да. Но продам — навряд ли.

Именно его глаза я оставлю себе. Все остальное — не вопрос, даже ладони в которых умещается озеро. А его космические глаза — они мои, и точка.

Меньше всего я ожидаю, что Тамара Львовна с неожиданной силой сожмет мои пальцы, так крепко, что кажется — они вот-вот затрещат.

— Знаешь, Надя, я просто уверена, что все это он зря затеял, — тихо произносит она, — ему надо было остаться. С тобой.

— Да ладно, Тамара Львовна, — я смеюсь, чтобы разрядить эту странную тишину, — неужели вам так сына родного не жалко, что вы желаете ему меня?

— Жалко? Давида? — Огудалова улыбается тоже. — Ты лучше скажи, Надя, почему это мне не желать для сына счастья с талантливой, умной, красивой и сильной женщиной? Не с профурсеткой, какой была Ольга, а именно с тобой?

Надо же, какой длинный у меня, оказывается, список достоинств…

И мне показалось, или после имени бывшей жены моего прелестника была какая-то странная пауза? Будто бы что-то Огудалова не договорила.

— А что там зря затеял Дэйв? — уточняю я, не удерживаясь. Все-таки, кажется, об уезде Давида его мать знает больше моего. И я, да, я обещала, но все-таки предпочла бы, чтобы в моей жизни было меньше тумана.

— А где Алиса, кстати? Я надеялась, что ей понравится торт. Его готовил мой шеф-повар. Я вам не говорила, что сманила его из парижского ресторана? — на моей памяти Огудалова еще никогда так виртуозно не съезжала с темы разговора. — Кстати, видела вчера Юрия Андреевича. Он был в восторге от вашей работы.

Ну да. Это я по гонорару заметила… Который был в два раза больше, чем было прописано в моем договоре. Я даже звонила Юрию Андреевичу, чтобы уточнить — ничего ли он не перепутал, он же заявил, что это он еще пожадничал и добавил сверху еще один “оклад” премиальных. Жуть. А мне с этого еще налог платить…

После отъезда Дэйва, я еще четыре раза ездила к Левицкому и позавчера как раз сдала ему свою часть работы. И да, кажется, Левицкий впечатлился. По крайней мере он на стену смотрел молча минут семь. А потом развернулся ко мне и обнял… свою дочь, стоявшую со мной рядом.

Отличная оценка моих усилий, на самом деле. Картины должны вызывать чувства. Если моя работа лишний раз напомнила Левицкому, насколько его дочери нужна его поддержка — я победила.

Понравился ли Алиске торт? А разве были шансы не понравиться у “Аляски” с запеченным под тонким слоем нежного безе малиновым мороженым? Тамара Львовна наблюдала за Лисой с каким-то удивительным умилением, хотя казалось бы — и кем же была ей моя дочь?

— Надя, надо бы нам с вашей мамой наконец познакомиться, — на прощанье замечает Огудалова.

— Будете обмениваться компрометирующими фотками из младенческого периода? — улыбаюсь я. — Я тоже хочу увидеть фотографию Дэйва, медитирующего на горшке.

— Подарю тебе на день рожденья, — Тамара Львовна лукаво мне подмигивает, — и можешь ими его шантажировать.

Было бы хорошо. Очень хорошо. Особенно если бы мне было кого шантажировать.

Увы, сегодня, все, что мне остается — заказать из МакДональдса ведро картошки фри, чтобы лечить нашу с Лисицей печаль, обнимать дочь, а после — слушать, как она пытает гитару — по вечерам я могу себе позволить такую роскошь, как поддаться депрессии. Что касается Лисы и её гитары — они явно сдружились гораздо крепче, чем раньше, уже гораздо лучше, к лету мы можем все-таки покарать комиссию музыкальной школы и дать им понять, что они никогда еще не слышали подлинной музыки.

Самое тяжелое, что выпадает на мою долю — это ночь. Пустая ночь в одной постели на двоих. Я даже не меняю наволочку на одной из подушек, потому что от неё пахнет так же, как пахло от волос Давида. И засыпаю я только на ней. Только закрыв глаза и шепнув: “Спокойной ночи, малыш”. Да-да, малыш. Все назло, как я и люблю. Какая жалость, что меня за мое нахальство сейчас даже покарать некому….



Ничего. Я дождусь. Лишь бы только было, кого ждать…