38. Возвращение блудного бога
Если бы у Давида Огудалова был парашют — он бы сиганул из самолета сам, где-нибудь над Мытищами.
Парашюта не было.
Да и твердой уверенности, что Надя именно в Мытищах — тоже.
Все-таки теплилась в сердце надежда, что да, ключи она забрала, но сама ни себя, ни Лису с территории Давида увозить не стала.
Пройти паспортный контроль, забрать багаж, пройти зеленый коридор, найти такси…
То, что всегда воспринималось как пусть и утомительная, но необходимость, сейчас тянула остатки крови из жил.
Он и так пробыл без неё сорок два дня.
Сорок два!
Целая тысяча часов, каждый из которых хотелось отмечать зарубкой на стене, на полу, на автобусах, на теле — на чем угодно, чтобы осознать лишний раз — ты безнадежно просрал еще один час своей жизни, оставив где-то там свою женщину, и подорвавшись ради сомнительной выгоды — сохранить собственные перспективы.
Это был адский месяц, если честно. Все было слишком внезапно, без всякой подготовки, пришлось сорваться прямо здесь и сейчас, потому что клиент почти соскочил с крючка. Самый жирный, самый перспективный с точки зрения денег и связей клиент. Организовать же новый бизнес в чужой стране — это в принципе нервная работенка, с кучей подводных камней. Нет, у него были связи, были деньги, и он в принципе был готов почти ко всему, что его ожидало, но это не означало, что было просто…
И боже, как же паршиво оказалось вот так уезжать, без неё…
Да еще и вот так — молча, без малейшего шанса позвонить. Если бы позвонил — сознался бы. И куда, и зачем, и что у него тут за цели помимо рабочих. А он и вправду морально не был готов причинять Наде боль вот такого рода.
Она ведь говорила — не согласна быть второй. А так и получается, что второй она и была. При запасном аэродроме в виде Моники Саммерс. И лучше бы ей об этом всем было не знать…
Хорошо, что сейчас уже все окончено, хорошо, что сейчас можно сознаться, и пусть она отрывает ему голову сколько влезет. И за Монику, и за этот отъезд, и за то, что тысячу часов он провел вдали от неё, не подав ни единой весточки. Хоть тупым лобзиком пусть отпиливает, лишь бы рядом была. Это уже было нестерпимо…
Час, час, час… Они тянулись друг за дружкой, невыносимо медленно, будто мир вообще не двигался, пытаясь задержать Давида еще на подольше.
У двери своей квартиры Давид замирает как малолетний идиот, отчаянно боясь даже звякнуть ключами. Косится на нежно-розовые ирисы в левой руке, удивляется тому, насколько на автомате их купил. Отличные цветы. В самый раз для богини, что терпеть не может роз…
Заходит в пустоту и тишину…
Не оставайся тут его вещей, всех до последней пачки уже засохших влажных салфеток на полке в коридоре — Давид бы решил, что его ограбили.
Хотя его и ограбили. Одна богинька украла у него себя. Убежала, забрав с собой абсолютно все свои вещички, включая даже помаду цвета крови, которой почти не красилась, но писала очаровательные “смски” на зеркале в ванной. Зеркало то, кстати, надраено до блеска и ни одной, даже самой скромной записочки там нет. Увы…
Давид помнит, как уезжал. Как ходил по собственной квартире, смотрел на чужие вещи, по ней расползшиеся, и понимал, что все уже как надо. Включая даже ролики Алисы, которые она частенько оставляла на проходе и об которые он постоянно спотыкался.
Не хватает многих вещей, в том числе террариума с Зевсом, этой вредной кусачей тварькой мужского рода, любившего устроить своей хозяйке голодовку и напугать её этим до чертиков.
Что реально напрягает Давида почему-то — отсутствие фикуса. Который Надя притащила в его квартиру буквально перед самым его уездом, шмякнула на окно напротив кровати и грозно пообещала, что по возвращении Давид будет приговорен к уходу за этой лиственной движимостью.
С одной стороны, понятно — если она решила вернуться на свою территорию, не было смысла оставлять у Давида этот фикус на неопределенное бы время. Сдохло бы несчастное растение…
С другой, такое ощущение, что квартиру вычищали до нулевого состояния. До того “чистого листа”, которым она и была до заселения Нади. Будто стремясь не оставить тут ничего, даже следа от их пребывания. И зачем бы это было делать, если все было нормально?
Ну, что ж, ладно, уехала, так уехала, в конце концов, у неё-то маневров не очень много, адрес Нади Давиду давно известен. Можно и догнать, и найти, главное, чтобы ирисы по дороге не завяли.
Интересно, понравился ли ей ремонт? И как же обидно, что она его увидела не при Давиде. Он вообще-то планировал самолично пронаблюдать её удивление. И огрести все положенные благодарности…
Это потом до него дошло, что вообще-то в его положении лучше побеспокоиться о другом… О том, например, чтобы внезапно приехавшая в Москву Моника не явилась в поисках Давида на квартиру, в которой жила Надя. А Мони могла устроить такой сюрприз, это было вполне в её духе.
И все-таки хорошо, что с ней удалось разойтись спокойно. Хотя все-таки обсуждать с девушкой разрыв за накрытым для романтичного ужина столиком ресторана было довольно своеобразно. Ну, кто виноват, что в том ресторане именно это входило в “пакет услуг”, когда ты бронируешь столик…
У квартиры Нади Давид останавливается, лишь крепче сжимает в руках охапку ирисов, и звонит в дверь. Ключи-то вернул, сам зайти уже не мог.
Скорей бы уже открыла… Впихнуть бы ей в руки цветы, сгрести в охапку уже её вместе с цветами и целовать, целовать, целовать до того, как дыхание не закончится. Только целовать, пока не спит Лиса. А там можно уже и практически показать, насколько тяжело Давиду дались эти сорок два дня без его богини.
Мечты, мечты…
Им было суждено остаться неудовлетворенными.
Потому что дверь Давиду открыла не Надя. А какой-то левый бородатый мужик, в красной спартаковской футболке.
Мужик и Давид пару минут провели в тишине, меряясь длиной и пронзительностью взгляда.
Что это было — немая сцена или минута молчания по тому Отелло, который только что внутри Давида скончался от очередного приступа ревности?
Скончался, чтобы тут же восстать.
Что это за хрен с горы? И какого черта он делает в квартире Соболевской, да еще и дверь её ключами открывает? Сантехник? Бывший муж? Новый парень, которого надо придушить немедленно?
— Извините, я вообще-то пиццу заказывал с колбасой, а не с цветами, — скептично замечает мужик, разглядывая букет в левой руке Огудалова.
— Это не вам, — мрачно откликается Давид, — могу я увидеть Надежду?
Рожа у мужика враз стала недовольной. Нет, он точно неравнодушен к Соболевской. Это он зря. Это очень сильно укорачивает продолжительность его жизни…
— А вы собственно кто? — хмуро интересуется мужик.
Ну окей, красавчик, ты сам напросился.
— Её будущий муж, — холодно отрезает Давид, — а вы?
И пусть богиня потом возникает, что он слишком много на себя берет. Да — много. Но черта с два он собирался уступать Надю черт пойми кому. Даже если она обиделась и решила назло с кем-то встречаться. Если ей надо напомнить, чья она женщина — Давид легко напомнит.
— А я — муж бывший, — сухо отозвался мужик, тоже без особого удовольствия, даже с неприязнью, но все-таки с претензией на нейтральность.
— Я вам сочувствую, конечно, — криво улыбается Давид, припоминая, как зовут этого конкретного то ли соперника, то ли не очень, — но вы не могли бы позвать Надежду?
— Не мог бы, — прохладно откликается мужик — кажется, Павел.
Нет, ну это совершенно никуда не годится.
— Мужик, ну ты же уже бывший, — теряя последние остатки терпения выдыхает Давид, — ну что ты хочешь, чтобы я на весь дом орал, чтобы она вышла?
— Громко орать придется, — физиономия у Павла самая что ни на есть ехидная, — Надя тут не живет сейчас.
— То есть? — недоумевающе повторил Давид, пытаясь понять.
— Так и есть, — все так же насмешливо откликается Павел, — квартиру она мне сдает. А живет — в другом районе.
— Может, вы адресочек подскажете? — Давид щурится, еще не до конца оценив ситуацию, но уже прикинув в уме, что наверняка отец Лисы знает, где живет его дочь.
— Обязательно, — щерит зубы соперник, — как мне захочется свести счеты с жизнью — так и подскажу. А пока могу передать тебе только привет от Нади и пожелать тебе сходить на хрен. Тоже от неё.
На этом разговор и заканчивается. Мужик делает шаг назад и захлопывает дверь перед носом Давида.
Давид для проформы еще пару раз нажимает на кнопку звонка, но с той стороны двери ему явно открывать не намерены. И вряд ли бы Надя, если бы была тут, удержалась бы и не вышла. Вышла бы. Хотя бы чтобы раскатать по полу.
Надя просила послать его на хрен? Его Надя, что перед его отъездом призналась ему в любви и обещала верить? Да нет. Не может быть такого, чтобы она настолько обиделась, что решила из-за этого все перекроить.
Давид достает телефон.
Он не звонил с утра, во многом потому, что все-таки надеялся на легкий эффект внезапности. Да и просто потому, что реально было ощущение, что если он услышит её голос где-то там в трубке — сдохнет на месте.
“Номер набран неверно”, — три раза повторяет Огудалову своим искусственным голосом операторша мобильной сети и только после этого до Давида начинает доходить почему. Сим-карта аннулирована.
Дело начинает пахнуть керосином. Кажется, Надя действительно поставила за цель перетряхнуть жизнь так, чтобы найти её у Давида не получилось. По крайней мере — без трудностей. Ведь понятно, что художница её уровня вряд ли исчезнет куда-то бесследно, все равно рано или поздно найдутся клиенты, найдутся контакты…
Вот только… Почему? Зачем ей вообще понадобилось убегать?
Неужели она все-таки узнала про Монику? Ох, как же это паршиво. И что очень паршиво, что узнала она о ней не от Давида. Не от кающегося Давида, который уже разрешил эту чертову проблему, получил в нос от прямолинейного старшего брата бывшей невесты, поимел серьезный разговор с несостоявшимся тестем и даже поужинал с Мони напоследок, окончательно разобрав все вопросы с ней.
Он не был намерен “оставаться с ней друзьями”, шляться на двойные свидания и все такое в этом же духе. Но в тот момент он просто хотел разойтись нормально. В конце концов, он знает её уже четырнадцать лет. Нельзя такие связи рвать резко.
Вышло немного не так, как он ожидал. Родственники Мони расстроились из-за неё сильнее, чем она сама. Она сама даже обрадовалась, сказав, что это все очень хорошо — возможно, теперь у неё получится поговорить с родителями о некоторых собственных предпочтениях…
Итак, кому можно было отзвониться в поисках Соболевской прямо сейчас? Ну, очень вероятно, что мама в курсе её маневров. А может, и нет, ведь очевидно же, что именно маму Давиду будет уболтать проще всего.
Может быть, Макс? С одной стороны, суд над Верейским был три недели назад, с другой стороны — Макс писал, что адвокат Верейского надеется на апелляцию, хотя тот же Вознесенский угорал над тем, что просто Ольге Адольфовне хочется стрясти с клиента побольше денег.
Да, стоит позвонить Максу, ведь именно его Давид и просил приглядеть за его несносной богиней, и есть вероятность, что Вознесенский в курсе, куда запропала Надя.
Вознесенский, слава богам, трубку взял. Даже со второго гудка.
— Какие люди мне звонят, — будто бы даже с удивлением замечает Макс, отвечая, — мы уж думали тебя в пропавшие без вести объявлять.
— Макс, ты случайно не знаешь, где сейчас Надя? Я приехал к ней — и её нет. И номер она сменила.
С той стороны трубки повисла пауза.
— Слушай, Дэйв, тут такое дело, — неловко кашлянул Макс, — где Надя — я знаю. Но тебе — не скажу. Это не в моих интересах.
— В смысле? — ошеломленно переспрашивает Давид, надеясь, что понял неправильно.
— В том смысле, что мы сейчас вместе, — ровно отрезает Макс, — и сделай одолжение — не крутись под ногами. Это не будет в тему сейчас. Хочешь поговорить? Окей, приезжай к моему дому завтра вечером — поговорим. Но от неё — держись подальше. Иначе я тебя урою. Усек?
На телефон в своей руке Давид некоторое время смотрит недоверчиво. Он серьезно слышал это? Вот тебе приехали — и лучший друг. А ему-то казалось, что Макс уже подобрал свое либидо и в сторону Нади его не раскатывал. И вот — на тебе. Максимально жесткий тон самца защищающего свою территорию.
А ведь именно Макс должен бы знать, что Давида Огудалова этим вот тоном остановить невозможно, только наоборот — это послужит лишь дополнительным стимулирующим пинком.
Тем более, что территория эта принадлежала Давиду Огудалову. И никому больше уступать он её намерений не имел.
Приехать завтра вечером? А не пойдет ли Вознесенский в указанном Надей для Давида направлении? А может, даже подальше забрести?
Если встреча назначена завтра на вечер, значит… Значит, на этот вечер у Макса назначено рандеву. А это значит, что его можно отследить от его офиса.
И никогда в жизни Давид Огудалов еще так не гнал, как гонит сегодня. Если его после этого не лишат прав — будет действительно странно. Хотя гаишники его не палили, но вот видеорегистраторы он наверняка поймал все, что были на пути.
Но зато он успевает. Успевает приехать по нужному адресу аж за два часа до официального конца рабочего дня Макса, паркуется с торца здания, чтобы иметь обзор на выпендрежную тачку Вознесенского и при этом не попасться на глаза ему, ни пока он выходит, ни на выезде.
Ждать приходится больше часа. Впрочем, время пролетает незаметно — пока в уме разделываешь бывшего лучшего друга на мелкие кусочки. И ребра пересчитываешь. Одно за другим, третье за вторым… Это, оказывается, здорово расслабляет!
Иуда-Вознесенский выруливает из здания офиса самоуверенной походочкой в развалочку. Даже не подозревает, что в этом мире есть люди, которые уже пару раз в уме уронили его в чан с кислотой.
Если бы у Давида было время для маневра и он мог делать, что хотел — он бы сначала с Максом “разобрался”, реализовав хотя бы часть собственных фантазий, но в этом случае — пришлось бы отказаться от затеи Макса выследить.
Нет, конечно, имеются и шансы, что поедет Макс не к Наде, но все-таки… Не так и долго у них все сейчас. Макс по сути сейчас отлипать не должен от девушки, охмуряя её всеми известными способами.
Но, черт… Надя… Неужели все-таки да? Неужели она настолько устала ждать, неужели не сдержала слова? Неужели узнала, с какой именно целью Давид улетал в Америку, и решила отомстить через Макса? Жестоко, болезненно, но бесполезно.
Нет, богине, конечно, надо оторвать голову за такие выкрутасы, но сначала необходимо снова прибрать её к своим рукам. Нехрен Вознесенскому тянуть клешни к чужим женщинам. Охренел уже до самой крайности.
Ведь обещал же. Обещал, что будет держаться на расстоянии. Вот тебе и цена его слова. Хотя, чего взять с потомственного адвоката? Где цена его слова, если они врут как дышат?
Макс ведет себя настолько образцово на дороге, что регулярно игнорировавшему скоростные ограничения Давиду Огудалову становится немножко совестно и сильно скучно.
Выследить жертву в таких условиях ужасно просто.
А хочется — как в боевиках, с пулями над головой, тараном машины противника и таким рискованным перестраиванием в правый ряд, чтобы на один неполный сантиметр избежать столкновения.
И все-таки в крови кипит адреналин. Сейчас он выследит свою добычу, накостыляет сопернику, а потом… А потом будет наглядно доказывать добыче, как он по ней соскучился. Ну и наказывать за плохое поведение будет тоже. Ибо ну это совсем уже за краем. Она реально думала, что он так просто от неё отвалится? Отдаст её Максу? Уступит, как правильный и наивный лошок?
Наивная богиня. Наивная вожделенная богиня.
Макс не выезжает из Москвы, не едет к себе домой и даже заезжает в неплохой район. Отсюда недалеко до выезда в Мытищи. Ну, да, логично.
Скорей всего, школу Алисе никто не менял. Да, похоже на правду. Похоже, что богиня где-то рядом…
Самое сложное в слежке — припарковаться у самого дома, так, чтобы не заметил соперник. И не так далеко, чтобы увидеть хотя бы, к какому подъезду он подходит — а еще лучше, в какую квартиру звонит. А с учетом того, что обычно у домов столько машин, что свободных мест между ними хрен найдешь — задача становится действительно интересной.
Впрочем, Давид успевает притулиться между двумя тачками. И даже отстегивает ремень, чтобы вылезти из машины, а потом догоняет — Макс из тачки не выходит. Встал себе у подъезда и стоит, ждет. Курит в открытое окно.
Ждет.
Когда из подъезда выходит Надя — у Давида даже дыхание перехватывает.
В глубине души он то ли опасался, то ли надеялся, что все-таки расстояние и разлука сыграют свою роль. И вся эта гормональная буря уляжется хотя бы чуточку.
Нет. По-прежнему замирает мир из-за одного только взгляда на изящную фигурку девушки в тонком трикотажном платье цвета спелой сливы, на рассыпавшиеся по плечам волосы.
Как она умудряется быть настолько сногсшибательной, а?
Ведьмой была, ведьмой и осталась. Ну и правильно, зачем менять такую ценную квалификацию?
Вознесенский открывает для неё двери — сволочь обходительная. Ведь лезут же руки, а?
Когда они проезжают мимо машины Давида — ему самому приходится нырнуть на кресла, чтобы не заметили. А потом — сразу обернуться, чтобы поглядеть, в какую сторону выворачивает Макс.
Интересно, куда эти два голубка намылились? В принципе — район неплохой, но хороших ресторанов-театров тут немного, сходить особо некуда. Если, конечно, Макс не экономит на свиданиях.
Все оказывается прозаичней. И через три квартала Вознесенский заворачивает к частной клинике ровно для того, чтобы уйти в неё, придерживая Надю под локоточки.
А Давид Огудалов, остановившийся неподалеку, так и незамеченный, смотрит на клинику и пытается хотя бы дышать. Воздух в груди настолько ледяной и ядовитый, что держать его в себе невозможно.
Он мог поспорить с чем угодно. Он мог забить на любые препятствия на своем пути к Наде. Но не на это…
Гинекология.
Место, куда мужчина ходит с женщиной только в одном случае…
Если она носит под своим сердцем его ребенка…