Глава 27

Идёт обсуждение и осуждение политики США, ведущие хорошо подготовились, и с цифрами и картами показывают военные устремления штатов.

– Как видно, блок НАТО, а в частности, Соединенные Штаты Америки создали по всему миру десятки военных баз, – выступала девушка.

«Подожди, то ли ещё будет», – мрачно размышлял я, зная будущее.

Затем стали разбираться конкретные примеры антивоенной деятельности. Оказывается, что в США было в это время очень мощное антивоенное движение, и не только хиппи и прочие, а вполне респектабельные люди его поддерживали.

Рассказывают нам про вьетнамскую войну. В шестьдесят девятом был марш на Вашингтон, двести пятьдесят тысяч человек протестовало против войны во Вьетнаме. Но уже на выборах семьдесят второго года Никсон получил больше шестидесяти процентов голосов, выиграв в сорока девяти штатах, из пятидесяти. И это в стране, где по данным Гэллапа в победу американских войск верило меньше тридцати процентов населения! Само антивоенное движение было слишком разобщенным, чтобы реально влиять на принятие политических решений. В то время как представители истеблишмента, вроде Кронкайта, призывали к мирным переговорам, радикально настроенные студенты атаковали призывные пункты и готовили нападение на Dow Chemical – компанию, производившую напалм. Мартин Лютер Кинг-младший, который объявил войну во Вьетнаме «богохульством против всего, за что выступает Америка», поддержал антивоенное движение. Чемпион по боксу в супертяжелом весе Мухаммед Али был самым заметным из «отказников по соображениям совести», которые отказались явиться в призывной пункт. После объявления президентом Ричардом Никсоном вторжения в Камбоджу, национальная гвардия штата Огайо открыла огонь по студенческой акции протеста в Кентском государственном университете, убив четырех человек и вызвав демонстрации по всей стране. Некоторые вернувшиеся с поля боя, присоединились к протестам. Апрельский митинг 1971 года, организованный ветеранами Вьетнама против войны завершился тем, что сотни ветеранов бросили свои медали и боевые ленты на ступени Капитолия США.

– Советский Союз тоже участвует в войнах, он вторгся в Афганистан в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, – внезапно моё ухо уловило голос какой-то девушки с места, – у нас тут, я вижу, представитель Советского Союза, интересно, что он скажет на это?

На пару секунд в комнате установилась тишина и тут же поползли шепотки обсуждений. На меня стали смотреть, оборачиваться, показывать руками. Ведущая, молодая девушка лет двадцати, растерялась и вместо того, чтобы вернуть обсуждение в запланированное русло предложила:

– Слово предоставляется представителю молодежной делегации Советского Союза.

– Не ходи, – успел шепнуть мне Филипп. – Они не имеют право менять регламент, а ты не готовился.

– Я размажу её по полу, – сказал я по-русски своему немецкому другу.

– Да я из Советского Союза, моё имя Анатолий Штыба, а вы, я так понял, из Польши? – присмотрелся я к значкам девушки из зала, бросившей реплику, и попал в точку.

Хотя, мог бы и промазать, ведь значками все уже успели обменяться, и не по одному разу.

– Да, но сейчас не об этом, – на меня смотрела с вызовом интересная девушка со слегка раскосыми глазами.

«Или бухала всю ночь или в предках есть турки или татары какие-нибудь», – решил про себя я.

– Я вам отвечу так. У вас, девушка, неверная информация, а точнее, она не полная. Да, против Афганистана и его законной власти велась и ведётся настоящая война!

Пожалуй, лучшего представителя Советского Союза для ответа на явно враждебный вопрос не смогло бы выбрать и ЦК КПСС! Я достаточно читал в своё время про афганскую войну, в том числе и про иностранную помощь, про события, предшествующие вступлению войск СССР в страну! Начал рассказ я с личности Амина:

– Учился в США в пятьдесят седьмом, уехал оттуда, не защитив степень доктора в шестьдесят седьмом… имел репутацию сталиниста и пуштунского националиста…Пленум фракции «Хальк» перевёл Амина из членов партии в кандидаты, охарактеризовав его как человека, скомпрометировавшего себя «фашистскими чертами»… Пришёл к власти, сместив, а затем, убив своего предшественника Тараки… Сворачивал правительственные программы, и даже вступил в контакт с Пакистаном.

– Это очень познавательно, но вы обещали рассказать про войну, – с места крикнула полячка.

Кивнув, я продолжил жечь фактами, рассказал и про исламистов, особо отметив Аль-Каиду, рассказал про помощь оружием и подготовкой кадров для оппозиции, обвинив США, Пакистан и Великобританию и Саудовскую Аравию, про разжигание войны со стороны империалистов, которые мешают идти афганскому народу по выбранному пути. О многочисленных центрах на территории Пакистана, где обучают десятки тысяч навербованных со всего мира наёмников. Есть люди даже из Китая, из Синьцзян-уйгурского автономного района. Рассказал про финансирование в размерах десятка миллиардов долларов со стороны Японии, США и других стран, про турецкое оружие, про иностранных, в том числе, европейских наёмников. Закончил я тоже жестко, постепенно увеличивая тональность и громкость свое речи:

– Вот представьте, завтра ФРГ нападёт на ГДР и что делать Советскому Союзу? Ждать пока разгорится война или ответить сразу? В Афганистане мы тоже не стали ждать, а ответили сразу! И ответим ещё, если надо! Советский Союз будет всегда стоять на страже мира, и защищать своих союзников!

Аплодировали мне стоя! Моё эмоциональное, насыщенное фактами выступление разительно отличалось от спокойных, а даже и вялых речей остальных. А немецкий язык, на котором я говорил, позволял как никакой другой лучше нагнетать обстановку.

Перерыв на обед. Я в центре внимания, все хотят пообщаться с таким пламенным оратором. Ко мне специально подошел ведущий секции и на хорошем русском извинился за отход от регламента и поблагодарил за развернутый ответ.

После перерыва накал обсуждений спал, и меня потянуло в сон, слава богу, что мне мешал влюблённый Филипп, пытавшийся вызнать ещё какие-нибудь секреты советских женщин.

– А вот если я сам буду готовить, как ты думаешь, она оценит это? – пытал он, пихая невежливо меня в бок.

– Что? – отошёл ото сна я. – Ах, еду готовить? Положительно, наверное, если не дура. Только никаких странных блюд ей не готовь.

– Странные – это какие? – возбудился Филипп. – Подожди, я запишу!

И он достал блокнотик с паркером! А нехило он живёт, золотым паркером пишет. Интересно, кто его родители?

– Например, сырой фарш этот, как его, метт, или заумаген – свиной желудок, потом суп из бычьих хвостов, – вспоминал я отвратительные немецкие блюда, которыми меня пытались в своё время кормить.

Ochsenschwanzsupple – его название. Записал, что ещё? – смотрел мне в рот влюблённый.

– Пивной суп, конина, наверное, ей не очень понравится, у нас не едят её почти. Давай слушать, я тебе потом лучше запишу, что она любит кушать, – отвязался от немца я, тем более на нас уже стали поглядывать неодобрительно.

– Подарок, – тычет мне неугомонный немец паркером, наверняка заметил мой заинтересованный взгляд.

– Нет, это слишком дорогой подарок, – отвергаю, удивляя практичного немца, я. – И цветок, хоть один, наши девушки это ценят.

Он что думает, я поведусь на золотую цацку?

– Ире подари лучше, – подумав, советую я.

Из-за сна и настырного Филиппа я прослушал большую часть выступлений, но не сильно был огорчён.

История с моей речью получила продолжение вечером.

– Ты что там наговорил? Китай отправляет наёмников в Афганистан? Советский Союз нападёт на ФРГ? – изумил меня испорченным телефоном Виктор Николаевич на ужине.

– Всё не так было! – откусывая черничный пирог, сообщаю я. – Я вам сейчас всё подробно расскажу, только доем.

– Я запись лучше послушаю, выпросил на вечер, – угрожает мне шеф.

Через час, когда я уже переваривал пирог, валяясь на кровати и слушая новые кассеты, ко мне зашёл руководитель делегации ещё раз.

– Ну, Штыба, ну молодец! Не ожидал такого грамотного ответа на провокацию, и ведь не готовился же! У меня аж мурашки по коже пошли! – возбужденно бухтел он, лаская моё самолюбие.

– Я же говорил вам, что переврали, – не отказываюсь от похвалы я.

– Жаль, ты молод, я бы тебе уже дал рекомендацию в партию... Впрочем! Как созреешь – обращайся! – серьёзно сказал шеф, – ты же планируешь вступать в партию?

«Ну, это вряд ли, уже через пять с небольшим лет запретят КПСС, – размышлял я. – Хотя в партию, вроде, с 18-ти можно, правда, год кандидатом, и в году этак восемьдесят восьмом, в виде исключения, за особые заслуги могу и я вступить. Но не планирую».

– Обращусь, – с серьёзным видом польщённого человека сказал я.

А что мне оставалось делать? Вопрос-то риторический в данной ситуации. Вещать о событиях девяносто первого года я не готов.

Только ушёл Виктор Николаевич, как завалилась ко мне Ира и вызвала в коридор. Хоть Мишка и пытался нам освободить комнату, но Ира гневно отвергла его предложение остаться, пока они часик с Толяном-старшим погуляют.

– Чер-те чё у вас, мужиков, на уме! Они что решили, что я к тебе пришла для… гм? Я не об этом, ты скажи, чего тебе там мой Ромео сегодня говорил? Пришёл весь загадочный, с букетом роз, где нашёл их только, и подарил мне ещё ручку золотую.

– Паркер? – спросил я.

– Не знаю, что-то там написано, я не поняла. Ручка – это рука и сердце. Вернее ручка – это рука, а розы – это сердце? – фантазировала Ирка.

– Ира, а ты хотела бы с ним ребёнка завести? – отмахнулся от её бредовых идей я.

– Что! Мальчишка! Я к нему как к взрослому, – взъярилась моментально Ирина, показав, что жизнь у её мужа, будущего подкаблучника, будет тяжёлой.

– Если что, скажешь своим, что залетела, а то хрен тебе, а не Германия. У него деды на фронте погибли и воевали они не за советскую армию, как ты понимаешь. Возможно, и твои предки не в восторге будут от такого жениха.

– Дед-то уж точно, – моментально забыла свои претензии Ира, задумавшись, и добавила откровенно: – Да, надо переспать! Ты молодец, Толя! Кстати, про тебя эта мормышка немецкая спрашивала. Пользуйся, если захочешь, она в тебя втюрилась.

– Марта? – обрадовался я.

– Ирма! Марту он захотел, – засмеялась Ирина. – У той ухажёров десятка два, она на тебя и не смотрит.

– Да ну тебя к чёрту, я тебе собака что ли на кости бросаться? – возмутился я. – Да и страшная она.

– Молодая она ещё, я в её возрасте тоже была некрасивая, угловатая, а прошло три года и вот смотри, – Ирка крутанулась вокруг себя, показав чуть полноватые, но ровные и красивые ноги из под взметнувшейся юбки.

– А сколько ей? – теряя интерес, тем не менее, спросил я.

– Шестнадцать, как и тебе, зато папа – большой начальник.

Ирка ушла, а я, подумав ещё с полминуты, решил, что советские люди за связи не продаются, а я – тем более.

Надо держаться начеку, чуть не подставили меня сегодня, вышел бы вон Мишка вместо меня, хрен бы смог пояснить политику партии. И стоит учесть, что ведётся запись, думаю, кто надо будет потом анализировать.