Глава 1

Влас

— Па-па! Ты пр-риехал за мной?

По коридору детского дома мне навстречу неуклюже несется четырехлетняя девчушка. Топот маленьких ножек эхом отдается от однотонных бежевых стен и высокого потолка, два озорных хвостика подпрыгивают в такт, в больших серо-голубых глазах теплится надежда.

Безоговорочное доверие ребенка вгоняет меня в ступор, а уверенное «папа» припечатывает бетонной плитой по голове. Я застываю, как эмоциональный труп, и не чувствую, в какой момент хрупкое тельце с разгона врезается мне в ноги.

— Хо-чу д-домой, — тихо просит, заикаясь и дергая меня за брюки.

Очнувшись, отрываю ее от себя и поднимаю на руки. Юркая обезьянка тут же повисает на моей шее. Обнимает крепко, рискуя придушить, щекочет шелковистыми волосами лицо.

Легкая, как пушинка. Их здесь совсем не кормят? Впрочем, на что я рассчитываю? Наверное, готовят так, что жрать невозможно.

— Держи, Любочка.

Усадив мелкую на сгиб локтя, свободной рукой достаю из кармана шоколадку, которую заранее приготовил в качестве «пропуска». К детям без сладкого нельзя — это закон природы.

Протягиваю взятку, а она жадно хватает ее, разворачивает в два счета и целиком запихивает в рот. Набивает щеки, как хомяк. Не жует, а держит, будто к суровой зиме готовится. Грязную обертку прячет мне в нагрудный карман — фольга выглядывает, как бутоньерка.

— Э-э… Ты это зачем? — растерянно смотрю на нее. По губам и подбородку течет шоколад. Она ловит его языком и пальчиками, чтобы ни капли не потерять, и размазывает по лицу.

— За-па-шы, — поясняет с набитым ртом. — Отбер-рут.

Кто во всем виноват? А?

Что, совесть гложет, Воронцов? Привыкай. Теперь это твоя постоянная спутница.

— Не отберут. Батя всех накажет и расставит по углам, — вздыхаю обреченно, а кроха на моей груди прыскает смехом, привлекая к нам лишнее внимание сотрудников.

Теперь и я весь в шоколаде. На лацканах моего пиджака и белоснежной рубашке — загадочные коричневые пятна, на груди след от маленькой пятерни, вдоль пуговиц что-то красное, похожее на подтеки крови. Конфетка была с начинкой.

Люба выглядит не лучше — испачкала платье, а теперь вытирает липкие ладошки об волосы. Ужасная привычка. Платком прохожусь по ее ручкам и щекам. Становится только хуже. Мы будто убили кого-то и освежевали в коридоре, а теперь заметаем следы.

Черт! Вот так встреча! Все идет через одно темное место.

Не умею я с детьми обращаться, хоть ты тресни. Давно забыл, как это и что с ними делать. Благо, Люба не младенец в подгузниках, а вполне самостоятельная дама. Иначе я бы точно свихнулся на старости лет.

— Пап? — преданно заглядывает она мне в глаза, прожевав, наконец, шоколадку. — Где мама?

Контрольный выстрел в голову.

Любочка — дочка моей бывшей жены, а я именно тот, кто лишил эту стерву родительских прав. Главный злодей. Из-за меня малышка угодила в детдом. Однако ей об этом знать не следует. Успеет еще меня возненавидеть, но после того как я вызволю ее отсюда.

— Поедем к ней?

Я отрицательно качаю головой и опускаю обезьянку на пол, а она смотрит на меня как на предателя. И так каждый раз, когда я уезжаю, оставляя ее одну.

Приседаю к ней, встав на одно колено. Легко щелкаю пальцем по носику-кнопочке. Обижается сильнее, поджимает губы, готовится расплакаться.

Женщины! Из ничего могут сделать три вещи: прическу, салат и истерику. С последним пунктом Люба справляется на «отлично».

— Смотри, что я тебе привез, — указываю на гору пакетов в углу. — Игрушки, сладости. Что еще хочешь? В следующий раз захвачу.

Отвлекающий маневр не срабатывает. Она отвергает все подношения, а вместо этого прижимается щекой к моей рубашке, вытирая слезы и остатки шоколада об отутюженный помощницей хлопок.

Надрывно всхлипывает.

— Х-хочу-у домо-о-ой. Забер-ри-и меня, — подвывает на весь коридор, ковыряя пуговицы.

Заберу, мелкая. Придется. Хотя сам не рад двадцать лет спустя стать отцом во второй раз. Я только выдал родную дочь замуж, готовлюсь стать дедом, но Вселенная решила, что я слишком кучеряво живу, и подкинула мне задачку со звездочкой.

— Тише-тише! Расшумелись, — причитает воспитатель, быстрым шагом приближаясь к нам. — Время посещений закончилось.

— Не понял, — поднимаюсь. — У вас детское учреждение или колония строгого режима? Продлите.

Неужели я мало им плачу? Ставки выросли? Инфляция?

Достаю портмоне, отворачиваясь от камер, отсчитываю несколько бумажек. «Пожимаю» воспитательнице руку.

— Дело не в этом, Влас Эдуардович, — заверяет она, но купюры прячет в карман. — К нам едет Мегера. Скоро будет. Она зачастила с проверками в последнее время, как раз после появления вашей Любы. Не дай бог, вас заметит. Проблем не оберусь. Я и так вас в качестве спонсора провожу.

— Недалеко от истины.

Лениво убираю портмоне, поправляю пиджак, смятый и испачканный малышкой, и оттряхиваю брюки от следов, оставленных ее босоножками. Сегодня у меня встреча в отделе опеки, которая решит все и прекратит, наконец, мои проникновения без взлома в детдом.

Признаться, мне осточертело ошиваться здесь. Тошнит от обстановки, от криков, от запахов.

— Меня уволят, если узнают, что я постороннего мужчину к девочке пускаю, — сокрушается воспитательница, озираясь по сторонам, как преступница.

И правильно сделают!

Я бы сам ее выгнал и запретил приближаться к детям. Ей же плевать на своих воспитанников. Вдруг я маньяк или псих? Среди зажравшихся богачей разные экземпляры встречаются. За деньги она готова и ребенка продать, и саму себя, если бы кто взял.

Неправильно все это, нечестно и грязно, но пока мне на руку — буду пользоваться.

— Кто такая Мегера? Начальство?

— Хуже. С начальством вы всегда договориться сможете, а эта… принципиальная, — заговорщически шепчет тетка и возводит глаза к потолку. — Мегере если что-то не понравится, она всех на уши поставит, вплоть до президента.

— Хм, вы только что описали бабку в очереди к терапевту или на приеме у мэра. Вот уж поистине гроза общества, — усмехаюсь невозмутимо.

Бабами меня не запугать — разных на своем веку повидал. Все твари, за исключением одной — моей дочери, которую я безгранично люблю и которой посвятил свою жизнь. Ради нее я ввязался в эту авантюру.

— Ладно, разбирайтесь со своей старухой, я завтра заеду. Любочку не обижайте, — грожу тучной женщине пальцем.

— Можете быть спокойны, Влас Эдуардович.

Воспитательница натягивает на припудренное лицо неестественную улыбку, берет девочку за руку, лицемерно демонстрируя заботу. Люба поджимает губы, насупив бровки, исподлобья поглядывает на меня с обидой и разочарованием, и пытается высвободить ладошку из мертвой бабьей хватки.

По реакции видно, что ей это в новинку. Лаской здесь никого не балуют. Все забудут об очередной подопечной, как только я выйду за порог. Но остаться не могу.

Виновато прощаюсь, неловко потрепав девчонку по макушке, и разворачиваюсь к дверям. Вслед мне осуждающе летит:

— Ку-ку-кушка.

Я ее мать так назвал однажды. Видимо, запомнила. Плохому дети быстро учатся, а я в гневе просто кладезь всякого дерьма.

Какой из меня папа? Так себе, но выбора нет. У ребенка — тоже. Поставили к стенке обоих.

Без права на амнистию.