Глава 40

Даша

То состояние, в котором я прибывала, едва очнувшись, иначе как адом не назовёшь.

Не смотря на всю неприязнь к Зарецкому, я все же благодарна ему, что находился рядом в тот момент. Не знаю, что бы со мной было, окажись на его месте кто-то незнакомый или вообще никого. Я бы точно натворила глупостей. Паника, охватившая меня, оказалась слишком внезапной и слишком сильной, чтобы справиться самой. Мне не удалось произнести ни слова даже после того, как он дал мне воды, а еще я не могла шевелить ни руками, ни ногами.

Лишь спокойный, уверенный голос, твердивший, что это все временно и исправимо, заставил прийти в себя. А потом укол унес меня туда, где нет ни боли, ни страха.

Второй раз пришла в себя, уже зная, что сейчас опять испугаюсь. Это рефлекс. Выравнивая дыхание, уговаривала себя не впадать в панику.

Зарецкий сказал поправимо, значит, поправимо. Даша, ты же сама фельдшер, знаешь, что после черепно-мозговых бывают временные нарушения некоторых важных функций, которые при правильном подходе приходят в норму. А уж за этим точно проследят. Скажи спасибо, что мозги не повредились — можешь рассуждать здраво, оценивать ситуацию и почти все помнишь.

А вот с последним как раз можно поспорить. Уж лучше бы не помнила. Того последнего события, от которого бежала, сверкая пятками и подвергая свою жизнь смертельной опасности. Вычеркнуть бы болезненное воспоминание навсегда. Было бы намного легче, если б перед глазами не всплывал образ Димы, закрывшего глаза и с наслаждением принимающего ласки этой стервы. Хотя почему стервы? Обычной бабы, борющейся за своего мужика. Победила. Молодец. Мои поздравления. Теперь он вполне может достаться ей… особенно в том случае, если его утверждения, что все поправимо, не оправдаются. Кому нужна инвалидка, не способная ни говорить, ни ходить, ничего!

На этом месте меня прорвало, и я беззвучно разрыдалась, лежа на спине без движения и не в силах даже вытереть лицо. И рядом никого, кто бы помог… больно!

Следующая неделя — смесь разных, порой противоречивых, эмоций. Меня кидало из крайности в крайность по всем фронтам.

Сначала я брала себя в руки и рассуждала, как человек почти что закончивший медицинское учебное заведение — последствия черепно-мозговых вполне исправимы правильной терапией и реабилитацией. А это, надо отдать должное Зарецкому, в моем лечении присутствует в полном объеме. Но в любой момент в голове могло щелкнуть, и я впадала в состояние, граничащее с паникой. Мне начинало казаться, что его заверения просто бред, и никакие улучшения меня не ждут. Меня начинало потряхивать, сердцебиение учащалось, о чем победно громким звуком сообщал монитор. Медсестра подбегала ко мне, делала укол и тут же сообщала Зарецкому, если тот был в зоне доступа. Он приходил ко мне, садился рядом, брал за руку, которая, надо сказать, уже потихоньку начинала обретать чувствительность, и говорил. В основном умными словами про нейроны и рецепторы, которые после введенного в вену лекарства уже плохо усваивались мозгом. Доводил меня до глубокого спокойного сна.

Потом я снова и снова удивлялась, как же ему не надоедало раз за разом объяснять мне механизм работы опорно-двигательного или речевого аппаратов.

То же касалось и наших отношений с этим гадом. Меня бросало в разные стороны, как маленькую хрупкую шлюпку во время десятибалльного шторма. Он несколько раз предпринимал попытку оправдаться за тот день. Но как только я понимала, о чем пойдет речь, помимо скованного тела, сжимались еще и внутренности. Я могла только мотать головой и тихо выть — слов-то сказать не могу, а слышать очередную ложь не в состоянии. Не хочу, Дмитрий Сергеевич, не хочу ещё одну порцию лапши на мои уши — казалось бы, единственный не пострадавший орган. Не нужно мне врать, я все равно не поверю ни единому вашему слову!

И он останавливался. Если истерика была слишком сильной, просто фиксировал меня, чтоб не сделала себе чего-нибудь, и терпел, пока я не угомонюсь.

А у меня опять что-то щелкало внутри, и я понимала, что тупо наслаждаюсь его тихим голосом, его горячими руками и ощущением близости. Я ненавидела его за это, а еще больше себя. Слезы текли по щекам, а я впитывала его тепло, ругаясь на чем свет стоит на свое дурацкое нутро, требующее его любви.

Неделю под его наблюдением провела вот в таком подвешенном состоянии. Наблюдала за его стараниями меня вытянуть из лап болезни, тайно надеясь, что причина не просто в угрызениях совести. Невозможно с таким усердием заниматься мной только из чувства вины.

Не знаю, что мне даст знание о его истинных эмоциях, смогу ли когда-нибудь простить, если он попросит, но продолжаю с упоением подмечать такие небольшие нюансы в его поведении, от которых ноет сердце.

А потом меня резко вырвали из этого кокона, которым меня заботливо окружил Дмитрий Сергеевич. Перевели в другое отделение, и я лишилась почти круглосуточного внимания моего личного доктора. И это оказалось неожиданно болезненно. Я так привыкла к его мягкому голосу, к терпеливым объяснениям, к льющемуся из его глаз теплу, что столкновение с Тагиром Дамировичем несколько вышибло меня из зоны комфорта. Вызвав новый приступ депрессии и страха. А вдруг я не справлюсь с болезнью без помощи Зарецкого? Это действительно пугало.

Однако его ежедневные визиты вернули мне веру в лучшее. Не бросил! Еще и привлек логопеда, которая очень профессионально работала со мной, помогая потихоньку возвращать контроль над речью. Получалось. Не так хорошо, как хотелось, но работало. Диме я пока стеснялась что-то говорить. Со стороны, конечно, не самое приятное зрелище, особенно для мужчины.

Массажист тоже довольно успешно работал с моими взбунтовавшимися конечностями. Я уже могла держать ручку или что-то легкое и не ронять. Ноги чувствовали все, но пока не настолько слушались, чтобы вставать.

Однажды в теплый мартовский денек Зарецкий явился с инвалидной коляской и предложил прогуляться. Я была в шоке и одновременно очень сильно загорелась идеей. Раньше мне даже мысль не приходила, что можно выбраться из больничных стен.

Мы молча катались по территории института, я наслаждалась свежим воздухом и заботой идущего рядом мужчины.

— Тебя скоро выпишут, — сообщил он тихо. Я замерла. Наверное, сейчас скажет, что сделал все возможное со своей стороны. — Даш, я надеюсь, ты позволишь мне заниматься твоим дальнейшим лечением? Точнее реабилитацией.

Такое феерическое облегчение. Он не бросит! Я с усилием подняла руку и положила сверху на его ладонь. Дима растеряно смотрел на наши переплетённые пальцы, а я опять следила за его реакцией. И сердце сжималось в надежде, что тогда в ординаторской произошла какая-то ошибка — столько в его глазах… любви? Я впервые захотела услышать, что он может сказать о том дне… но я не могла сама попросить, а он больше не затрагивал тему, и я, кажется, знаю почему — из-за моих истерик, жалеет.

Отвела взор, и Дима тоже отмер — повез меня дальше.

— Я рад, что ты уже можешь контролировать руки, малыш. Это значит — лечение верное. — Чмокнул меня в макушку прямо через шапку, даже не остановившись. И как его понимать?

Наконец наступил одновременно радостный и пугающий день выписки. Тагир Дамирович намекнул еще вчера, а сегодня после обхода сказал готовиться, а потом все врачи куда-то резко исчезли. Даже Дима. Одна из медсестёр сообщила, что случилось нечто важное — глав врач вызвал всех внепланово к себе. Врачей отделения и зачем-то Валентину Николаевну, процедурную медсестру.

Не знаю почему, но я занервничала. Если б не появилась Таня, я б с ума сошла. Она должна была забрать мои вещи, а потом и меня. Набрала Диму, который тоже вроде бы должен был принять участие в моей доставке домой. Но он не брал трубку.

Таня присела рядом и погладила меня по руке. При ней я не стеснялась выдавать некоторые слова, непроизвольно растягивая звуки и пытаясь хоть немного контролировать лицевые мышцы.

- Неервничааю.

— Перестань. Что могло случиться?

Не знаю, но сердце от чего-то не на месте.

И словно в ответ на все вопросы дверь открылась, впуская в палату сучку Надю.

Вошла такая вся расфуфыренная. Окинула меня высокомерным взглядом и скривила рот. Вот мало ей того, что уже сделала? Чего приперлась? Увы, сказать ей этого не смогла — не хочу, чтоб видела мою беспомощность. Сложила руки на груди и приподняла бровь. Ну, говори уж, зачем пришла, стерва.

Ее явно взбесило выражение моего лица.

— Ну и чего ты такая довольная? — начала она со странной фразы. Уж довольной меня никак не назовёшь. — Продолжаешь портить ему жизнь?

А вот это совсем уж неадекватное заявление.

— Девушка, вы кто? — Таня подалась вперед, как бы пытаясь закрыть меня от змеи, но я остановила ее, положив руку на плечо. Мне интересно, что она скажет. Почему-то ощущение, что оно как-то связано с исчезновением Димы.

— Я, конечно, сочувствую тебе, что так получилось, — она пренебрежительно обвела рукой мой силуэт, однако по ее виду не скажешь, что там имелась хоть капля сочувствия. — но ты отчасти сама виновата в том что произошло. Я ожидала, что ты явишься, даже специально велела Смирнову тебя позвать в ординаторскую, но Дима такой непредсказуемый зайчик — позволили мне даже больше, чем я планировала. Дурачок, думал, что это ты его ласкаешь. Ну как можно спутать меня и какую-то деревенщину? Но дело даже не этом! Тебе все еще мало! Никак не отвяжешься, достала уже. Неужели не понятно? Теперь из-за тебя Дима рискует своей карьерой, и даже свободой!

Что она несет? О чем речь?

— Объяаснии, — интуитивно прикрыв часть лица отвлекающим жестом, спросила я.

— Что объяснять? Ты зачем вцепилась в него руками и ногами? Очевидно же, ты ему такая искалеченная совершенно не нужна. Что с тобой делать? Нянчиться? Ну да, Зарецкий очень ответственный человек. Чувствует свою вину. Ты же понимаешь, почему он с тобой? Так вот, он из-за этой вины пошел на преступление — дал взятку медсестре, чтобы она подменила тебе лекарство. Сейчас их обоих, а также Тагира и Геннадия вызвали к главврачу. Решается вопрос об увольнении Зарецкого и передачи данных в полицию для возбуждения уголовного дела. Так что, мой совет тебе, отвали от него. Если все обойдется, и его не посадят из-за тебя, то лучше тебе исчезнуть. Поняла? Ты все портишь!

И не дожидаясь моего ответа, она развернулась и вышла.

Мы сидели в тишине несколько минут. Все внезапно встало на свои места. И то, что Дима не виноват, и что я импульсивная идиотка опять все напутала и испортила.

— Тыы знаала? — повернулась к Тане. Она кивнула, а я зажмурилась. Она ведь пыталась пару раз мне рассказать. А я истерила на пустом месте.

— Даш, не вини себя. Любая бы отреагировал так. А ты еще и упертая. Дима бы в скором времени заставил тебя выслушать. Не в больнице разумеется — дома.

— А на счет леекарств? Что ему будет? Тюрьма? Нет веедь?

Вскрывшиеся обстоятельства лже-измены меня уже не так волновали, когда вдруг дошел смысл сказанного о подмене.

— Я не знаю, Даш, я не юрист.

— Привези коляску, она там, — указала на коридор, где Дима оставил мое новое средство передвижения. — Нужно попасть к глааврачу. Сказать, что у мееня нет притеензий.

Таня согласилась, что это неплохая идея. Помогла мне перебраться в мягкое кресло, и мы вместе отправились в административное крыло.

Секретарь не хотела нас пускать, но Таня объяснила ей, в чем дело. Что я та самая пациентка, из-за которой все собрались, и меня якобы вызвали специально. Блефовала — да, но нам нужно туда, за дверь, где решается судьба моего доктора.

— Василий Севастьянович, здесь пришла, то есть приехала Устинова, вы вызывали?

Но Таня не дала им нас выставить, ввезла меня по наглому в кабинет. Здесь собралось достаточно много врачей. Кое-кого я даже знала.

— Ну и как это понимать? — произнес главный. Дима подорвался к нам, но его остановили.

— Нам рассказали о том, с какой целью у вас совещание, — быстро протараторила Таня, пока никто не перебил. — Дарья хочет заявить, что у нее нет никаких претензий к доктору Зарецкому.4f7b7c

На нас с любопытством, а кто-то даже с раздражением, смотрели несколько пар глаз.

— И кто же вам рассказал? — поинтересовался Василий Севастьянович.

Я решила, что нечего скрывать личность мегеры.

— Надежда Макарская, — с большим трудом произнесла так, чтобы не выглядеть безобразно. И все равно в итоге закрыла рот рукой.

Встретилась вдруг с восхищенным взглядом Димы. Что?!

Удивлен были все, даже главврач.

— Тагир Дамирович, вы вводите нас в заблуждение, — укоризненно произнес он. А я вспомнила, что при этом мрачном человеке с ледяными глазами старалась мало говорить — мне он категорически не нравился — ни манера общения, ни заносчивый вид, но особенно вот эта его холодность. Поэтому не стремилась показать ему все, чего добилась с логопедом. Дима сказал, что будет заниматься моим лечением после выписки, вот ему и собиралась раскрыть все секреты. Похоже кто-то сильно облажался из-за меня перед начальством. Интересно, что он им наплел? Что я не с могу говорить или что? А ведь он и мне недавно намекал на нечто подобное. Мол, не ждите от Зарецкого сверхъестественного. Лучше обращайтесь в частную клинику, ваши друзья вам наверняка финансово помогут — это он о Воронцовых. И даже визиточку дал. Я тогда просто мысленно послала его на три буквы, а оно вон как. — Вы сказали, что у пациентки практически нет улучшений, и Зарецкий навсегда угробил надежду на их появление.

Тагир молчал, выпуская пара из ушей. Ну а что он мог сказать, если вот она я, как доказательство его прокола.

— Василиий Севстьяновиич, — с трудом выговорила я имя, а он ободряюще улыбнулся, даже поднялся и двинулся ко мне, сел на стул напротив.

— Да, Дарья, слушаю вас.

— Дмитрий Сергеич все делал праавильно. Он не виноваат. Не увоольняйте его иззаа мееня.

Я устала говорить. И голова немного разболелась. Потерла виски, чем привлекла внимание к своим рукам. Бровь доктора приподнялась, и он иронично посмотрел на хмурого Тагира.

— Успокойтесь, Дарья, никто не собирается увольнять столь полезного людям специалиста, как Зарецкий, так ведь, Геннадий Павлович? Думаю, обойдемся строгим выговором обоим участникам заговора. Считаю инцидент исчерпанным. Девушка устала — помогите ей. И кстати. Советую присмотреться к Макарской. Не симпатичны мне ее методы.

И нас по-быстрому выставили всех вон. Вот так дела. Наденька-то прокололась. Явно ожидала иного исхода, и скорее всего, сдала Диму именно она. Мстила?

Дима тем временем распрощался с бледной, но счастливой Валентиной Николаевной, и мы вернулись за вещами. Потом все вместе спустились на парковку. Здесь Таню ждал Иван, который помог загрузить к Диме в багажник мою коляску, пока тот усаживал меня на переднее сиденье.

— Даш, может быть, поедем… ко мне? — Ох как неожиданно. — Я понимаю, что у Воронцовых все готовок твоему приезду, но я завтра же займусь этим вопросом и все сделаю, чтоб тебе было удобно у меня… у нас в квартире.

Я затаила дыхание, глядя на его смущение и робкую попытку вернуть меня.

— В качестве коого? — Ну а что? Пусть ответит.

— Моей… невесты? Даша, я люблю тебя, выходи за меня. Это совсем не романтично делать предложение вот таким образом на парковке, но я больше не могу молчать. Ты согласна?

Я молчала, боясь даже слова сказать. Дима смотрел таким взглядом, что я покрывалась мурашками от пяток до макушки. Он говорит правду — теперь я точно знаю. И всегда говорил, просто я была слишком неуверенна в себе, чтобы верить. Но он доказал свои чувства. Настала моя очередь.

— Да, Дима, согласна. И я люблю тебя… мой милый доктор!