Глава 28

Солнце било прямо в глаза и заставляло щуриться.

— Лучше бы ты взял седан, — заметила я.

— Не ворчи, — примиряюще откликнулся Тери. — Надо пользоваться последними тёплыми днями. Зимой на кабриолете не поездишь. Возьми в ящичке солнцезащитные очки.

Ящичек для мелочей открылся с трудом, а закрыть я его вообще не смогла: что-то мешало. Пошарив рукой, я вытащила застрявший в щели смятый лист бумаги и уже собиралась положить его обратно, как зацепилась за имя.

— Тери, тут какое-то официальное письмо, адресовано тебе.

— Да? — удивился он. — Странно. Всей официальной перепиской заведует Гюстав, а он не разбрасывает бумаги где попало. Сейчас припаркуюсь, посмотрю.

Свободных мест у моего дома было предостаточно. Тери поставил кабриолет поближе к подъезду, расправил бумагу и держал так, чтобы я читала одновременно с ним.

«Господин Риден!

Уведомляю вас о том, что ваши грязные инсинуации в мой адрес переполнили чашу моего терпения. Лживые обвинения в доведении до самоубийства госпожи Ливен не имеют ко мне никакого отношения, что и доказало судебное разбирательство. В то же время вы никак не хотите успокоиться и распространяете эту гнусную клевету дальше. Сообщаю вам о том, что моим адвокатам поручено подготовить требование об опровержении вами информации, которая порочит мои честь и достоинство. В случае вашего отказа они уполномочены направить вам иск на миллион валаров…»

— Франсуа Гобер, — выдохнули мы дружно, дойдя до подписи.

— Гад, — Тери сжал кулаки. — Честь и достоинство приплёл! Откуда у него честь и достоинство?! Совратил девочку, обманул и даже не жалел потом! Ты слышала его ответы? Он же во всём сознался!

— Посмертно, — уточнила я. — А при жизни госсекретарь готовил тебе крупные неприятности. Кажется, не только у меня врождённый талант вызывать гнев высокопоставленных лиц.

— Этот талант называется совестью, — в гневе Тери уже хотел порвать письмо, но сдержался и внимательно осмотрел его с двух сторон. — Интересно… Письмо пришло по почте — видишь ровные сгибы? Его трижды сложили, чтобы поместилось в конверт. Дата не проставлена, но она должна быть на почтовом штемпеле. В ящичке точно больше ничего нет?

— Смотри сам, — я открыла дверцу.

— Пусто, — Тери для верности пошарил рукой. — Очки, салфетки, зубочистки, мятные пастилки. Любопытно. Письма получает Гюстав, но он мне ничего не говорил.

— Не хотел беспокоить?

— Это уведомление — достаточно серьёзная штука. К такому следует быть готовым. Миллион, конечно, не такая критичная сумма, только вряд ли Гобер на этом остановился бы.

— Возможно, Гюстав получил это письмо уже после смерти Гобера, — предположила я.

— И не сказал, хотя угроза уже миновала? — нахмурился Тери. — Что-то здесь не так. Ладно, Гюстава мы сейчас всё равно не спросим, пойдём к твоей соседке… Хотя подожди, в том доме что — кондитерская?

— Пекарня, но там пекут отличные торты и пирожные.

— Замечательно, — он потёр руки. — Перефразируя известную пословицу, путь к сердцу женщины лежит через торт.

Я довела продавца до нервного срыва, пока уточняла, входит ли в состав торта вишня. И только убедившись, что ни в бисквите, ни в пропитке, ни в креме, ни в конфитюре нет и следа подлой ягоды, разрешила Тери оплатить покупку.

— А я думал, тебе вчера понравилось меня лечить, — с притворным сожалением заметил он.

— У тебя комиссия через три часа, — хмыкнула я. — К тому же я полностью с тобой согласна: розовое масло куда лучше мази.

Тери поперхнулся.

— Никак не привыкну, что смущать тебя бесполезно: ты сама смутишь кого угодно, — выдохнул он уже после того, как мы поднялись и стояли на лестничной площадке перед дверью Лили.

— Ты, главное, не оставляй попытки, — посоветовала я и позвонила. — Вдруг одна из них окажется удачной?

Лили, разумеется, спала и не ответила ни на первый звонок, ни на третий, ни на пятый.

— Подержи, — Тери передал мне торт и со всей силы заколотил по двери.

От стука задребезжали окна на лестнице и зазвенели тонкие стальные перила. Вероятно, проснулась даже старенькая и совершенно глухая бабулька на последнем этаже. Замок щёлкнул, и высунулась голова заспанной Лили с накрученными бигуди.

— Кому руки оторвать!.. А-ах!

При виде Тери её глаза широко распахнулись, и дверь с шумом захлопнулась снова. Мы ошеломлённо переглянулись.

— Это даже обидно, — сказал Тери. — Обычно у женщин на меня совершенно другая реакция.

— Всё течёт, всё меняется, — «утешила» я. — Может, уже пора вместо блинчиков на завтрак выбирать парные овощи и кашу на воде? А то старость, морщины, лысина, животик…

— Ты вчера у меня животик видела? — подбоченился Тери.

Через пару минут дверь широко распахнулась, и перед нами предстала преображённая Лили с кокетливыми кудряшками и в новом халатике.

— Добрый день, господин Риден! Привет, Янира!

— Добрый день, госпожа Виаро, — Тери вежливо поклонился. — Можно войти?

— Конечно, прошу вас! — она отступила, и я вручила ей торт. — Какая прелесть! Сейчас я заварю чай. Проходите в гостиную.

Квартира Лили была зеркальным отражением моей, однако разница чувствовалась сразу. Во-первых, Лили регулярно делала ремонт: сама клеила обои, белила потолок, красила оконные рамы, двери и плинтусы. Во-вторых, она предпочитала сочные цвета по принципу «чем ярче, тем лучше». И в-третьих, самая обычная мебель в эпатажных сочетаниях создавала эффект модной экстравагантности. Бирюзовое кресло с розовыми подушками, торшер с лиловым абажуром и фиолетовый стол на неподготовленного человека производили неизгладимое впечатление.

Тери заглянул в гостиную и невольно попятился.

— Э-э-э… Госпожа Виаро, может, мы посидим на кухне?

— Ой, как скажете! — она понеслась на кухню, держа торт на вытянутых руках.

— Это ты зря, — шепнула я Тери.

— Почему?

— Сейчас узнаешь.

Когда Тери увидел роспись на стене, он застыл. Потом сделал шаг вперёд, присмотрелся и отступил назад, чтобы рассмотреть картину уже целиком.

— Очень… оригинально, — наконец произнёс он.

— Вам нравится? — расцвела Лили. — Это работа моего четвёртого мужа. Я сохранила её даже после развода — кощунственно уничтожать произведения искусства!

— Ваш муж был художником? — Тери покосился на скручивающееся в воронку сине-жёлтое нечто, откуда выплывал оранжевый рыбий скелет с весьма правдоподобно изображённым человеческим голубым глазом.

— Он был гением! — убеждённо ответила Лили. — И, как все гении, немного сумасшедшим. Под конец нашего брака он отказывался есть картофель, потому что картофель — это квинтэссенция гармонии между телесным и духовным.

— Что?.. — растерялся Тери.

— Вот и я ему сказала: гармония гармонией, а я как жарила картошку, так и буду жарить. На этой почве у нас случился огромный скандал, мы развелись, ну а картину же из стены не вырубишь. Вам она нравится, господин Риден?

— Боюсь, теперь она будет сниться мне во снах, — честно сказал Тери, опустив слово «кошмарных». — У неё есть название?

— «Размышления о вечном», — гордо произнесла Лили. — Присаживайтесь, будем пить чай.

— Позволите? — Тери подвинул стул так, чтобы сидеть спиной к картине. — Я излишне впечатлителен, госпожа Виаро. Воспринимаю искусство лишь в умеренных дозах.

— Вы прямо как Янира, — восхитилась Лили. — Она тоже слишком впечатлительна и всегда занимает это место!

Следующие десять минут мы в полной тишине наслаждались тортом. Тери доел свой кусок, аккуратно промокнул губы и осторожно огляделся.

— У вас новый радиоприёмник, — заметил он небрежно.

— Это подарок моего друга, — похвасталась Лили. — Я очень довольна! Старый шумел и потрескивал, а теперь можно слушать без помех и передачи, и новости, и музыку.

Я внимательно посмотрела на Тери. Его глаза блестели азартом, как в те моменты, когда он расспрашивал трупы.

— Друзья — это замечательно, — вкрадчиво начал он. — Вот вы, например, прекрасный друг. Подсказали Янире, где искать место, когда все в столице отказались брать её на работу.

Лили не была дурой. Чудаковатой, сентиментальной, излишне экзальтированной — но только не дурой. Намёк она поняла сразу. Медленно положила на блюдце ложечку и взглянула на Тери в упор:

— Вы на что-то намекаете, господин Риден?

— Что вы! — покачал он головой и вдруг подобрался, словно охотящийся кот: — Я всегда говорю прямо. Скажите, госпожа Виаро, вы оказали господину Шарену услугу по доброте душевной или за подарок в виде новенького радиоприёмника?

Она посмотрела на него, перевела взгляд на меня и без всякого смущения улыбнулась:

— Вы, господин Риден, простите за прямоту, даже сейчас к Янире тянетесь всем телом. Значит, господин Шарен был прав, а я сделала доброе дело. И денег я не брала — приёмник господин Шарен мне подарил вчера. Сказал, что вышло всё замечательно, гораздо лучше, чем он планировал.

— Вы давно знакомы с господином Шареном? — спросил Тери.

— Три года, — спокойно ответила Лили. — Привлекательный молодой человек, обаятельный, воспитанный… Но знакома — это громко сказано. Не моего полёта птица. Виделись всего несколько раз, вчера он заглянул на пару минут. Вручил подарок, поблагодарил и ушёл. И выглядел плохо.

— Плохо? — переспросил Тери.

— Как старая примадонна, которая даёт свой прощальный концерт. Она ослепительно улыбается, принимает букеты, а глаза пустые и мёртвые, потому что за пределами сцены для неё жизни нет. Господин Шарен был точь-в-точь эта примадонна.

— Как вы познакомились?

— Его заинтересовала загадочная смерть родителей Яниры. Её саму он из деликатности беспокоить не хотел, расспрашивал меня. Хотя… — Лили задумалась. — Он делал это не так, как полицейские. Полиция задавала прямые вопросы: не было ли у Эрланов врагов, не ссорились ли они с соседями. Господина Шарена интересовало всё, от покойного дедушки до мельчайших подробностей семейной жизни.

— И ты мне не сказала, — упрекнула я.

— На тебя и так всё свалилось: и похороны, и полиция, и долги, — она вздохнула. — К тому же господин Шарен очень просил ничего тебе не говорить, а его просьбы нельзя пропускать мимо ушей.

— Господин Шарен умеет убеждать, — согласился Тери. — Но чем он объяснял свои визиты потом, когда расследование закончилось?

— Это были случайные встречи, господин Риден. Как бы случайные, понимаете? На улице, у знакомых, в ресторане, где я выступаю… Господин Шарен делал вид, что удивлён, и невзначай спрашивал о Янире. Причём поспорить готова, он следил за ней все три года. Я, грешным делом, подозревала у него романтический интерес, но, оказывается, он присмотрел её для вас.

Тери кивнул и поднялся. От его хищного настроя не осталось и следа: услышанное его беспокоило, и сильно.

— Спасибо, госпожа Виаро.

— Да не за что, — она пожала плечами. — Вы с Янирой хорошая пара. По мне, так достаточно было бы просто вас познакомить, без всех этих финтифлюшек. Но уж, видимо, у господина Шарена натура такая, недаром он похож на духа из баллады.

Моё сердце неприятно ёкнуло: не одна я увидела сходство. На лестнице Тери озабоченно спросил меня:

— Что это ещё за дух?

— Сиронко, коварный дух-искуситель. Один гениальный поэт прошлого века сделал его героем романтической баллады, но на самом деле он — ночная нежить. Заключает сделки на заведомо невыполнимых для человека условиях, а потом приходит безлунной ночью и уводит проигравшего в свою страну.

— Красивый эвфемизм смерти.

— Да… Гюстав ещё и внешне похож на этого духа — «снега белей его волосы были, шёлком струились, как ангела крылья…»

— Поэзия никогда не была моим сильным местом, — Тери придержал дверь, чтобы я могла выйти. — Странно это всё.

Он задумался и уже у машины выдохнул:

— Почему Гюстава так интересовала смерть твоих родителей?