Глава 2. Ради нее

Ранее Луна окрашивала комнату теплым зелено-желтым цветом. Легкие шифоновые гардины качались от сквозняка. Пластиковая форточка изредка хлопала рамой. На улице кричала сова: истошно, надрывно и пугающе. Птицы – теперь редкость в городе. Только воробьи, голуби и вороны выживали в секторных районах и многоэтажных ярусах высоток. Другие виды пернатых можно было встретить только в диком лесу, куда теперь почти никто не ходил. – Закрой, – попросила девушка. Она перевернулась набок, и, завернувшись в тонкую простыню, убрала упавшие на глаза темные волосы. Ее худенькая ножка призывно выглянула из-под ткани. – Жарко будет. У меня кондиционер барахлит, – прошептал Кирилл и подобрался к ней. – Это всего лишь сова. Видимо, залетела с ближайшего леса и сидит на балконе. – На сороковом этаже? Перелетела Барьер? Совы не водятся в Вертиграде. – Неважно… Мы близко, мало ли какой сбой. В темных глазах на миг вспыхнул страх. Кирилл провел ладонью по гладкой женской коже покрытой едва заметной влагой. От дикого желания сводило скулы. Потянувшись кончиками пальцев, сдернул невесомую простынь. – Испугалась? – С тобой ничего не страшно. Девушка вывернулась из объятий ткани и раскинулась на кровати. Крашенные волосы, как вишневое вино, расплылись по подушке. – Жарко, говоришь? – она выгнулась и закусила губу. Прикрыв глаза, медленно повела ладонью по изящному бедру снизу вверх. Кирилл следил за ее движением и едва дышал. Девушка очертила пальцами ягодицы, поднялась до талии и остановилась на груди. Темные ареолы выделялись на белоснежной коже, соски торчали, притягивая взгляд. Коснулась их пальцами и застонала. – Как же я голоден, – прошептал Кирилл. – Я знаю, – женский голос надломился. Его перекрыло хриплое дыхание. – Иди сюда-а-а. Власов пододвинулся так близко, что услышал пульсацию в ее венах. Посмотрев на пухлые губы, не смог заставить себя отвернуться. Не смог прекратить эту пытку огнем. – Ты обязательно должен ехать? – шепнула она, гладя и лаская свое тело. Она постанывала так соблазнительно, что Кириллу хотелось завыть. – Помолчи, – просипел умоляюще. Склонился и поцеловал ее плоский живот. По светлой коже побежали бусинки мурашек. Девушка замычала и запустила пальцы в его короткие волосы. Прижала к себе сильней, заставляя опуститься ниже. Сладкий аромат женщины кружил голову, как яд дрозеры[2]. Хотелось быстрее, ярче, насыщенней. Хотелось кричать, терзать и царапать ее, а потом слизывать капельки крови, насыщаясь ее страстью и похотью. – Я не могу, – засвистел сквозь зубы Кирилл, удерживаясь на весу. Тонкий шлейф гормонов настолько впивался в сознание, что Власов терял контроль. Рвать плоть – единственное, что ему сейчас было нужно. Кровь пульсировала в висках. В груди набатом стучало вожделение, рождая внизу живота сверхновую: ослепительную и разрушающую. Да! Обладать здесь и сейчас всегда было для него точкой невозврата, тем механизмом давления, который можно использовать против него. Его партнерша – Ахиллесова пята, но и всегда – жертва. Эти эмоции и энергия – настоящий яд. Чтобы избавиться от этого, Кирилл готов рискнуть. Пусть с маленьким шансом на победу, но ради нее он готов на все. Даже если ему придется спуститься в ад. Она достойна лучшей жизни. Найдет ли он то, что поможет им обоим? Сможет ли жить без голода? Наверное, жизнь тогда будет другой. Его малышка – достойна риска, и он перевернет весь мир, но найдет то, что ищет. – Кирри, иди же ко мне, – промурлыкала девушка и потянула его к себе, царапая кожу ноготками. Это не любовь, нет. Это просто животная тяга поглощать, съедая боль. И забывать о ней хоть на миг. И хорошо, что девушка не знает, что душа Кирилла запятнана невероятно давно. Быть собой ему не дано, и огонь невыносимой жажды ей ни за что не потушить. Никому не под силу это. Она – всего лишь одна из многих. Без имени и личности, без лица и узнаваемых черт. Только сладкий аромат, что останется с ним навсегда. Сейчас этот свежий плод только его. Он кусал мякоть и пил сок ее жизни. Вдыхал и чувствовал, как наполняется нужными силами. Жаль, что этого слишком мало. И хватит на несколько дней. Кирилл захрипел от удовольствия. Он осознавал, что девушка тает от прикосновений, стонет от поцелуев, и кричит, изгибаясь, стоит ему потянутся к ее лону. Всему причиной его природный магнетизм. Как мышеловка. Как сладко-манящий нектар дрозеры. Мышцы сводило приятной судорогой. Кирилл вдыхал женские феромоны, словно упоительный запах айвового вина. Будто это не запах человека, а панацея или лекарство от всех болезней. Запустив пальцы в курчавые волосы ниже плоского живота, Кирилл медленно, очень медленно, ввел ладонь глубже и коснулся заветного желанного цветка. Девушка вскрикнула и, засмеявшись, подалась бедрами вперед. – Я сейчас сгорю! – ее голос спиралью ворвался в висок, и Кирилл, не спрашивая, вошел в нее пальцами. – Мало! Еще… – стонала она, кусая губы. Холодный ночной ветер хлестал по спине. Он доносил с севера терпкий запах торфяников и свежесть морской воды из си-комплекса. Капли пота собирались на крыльях носа и падали девушке на живот. Кирилл захрипел, когда от его ритмичных движений, она закричала и, выгнувшись, задергалась в конвульсиях. Больше терпеть не мог. Подтащил девушку к себе и, свесив ее стройные ноги с кровати, стал рядом на колени. Не дожидаясь разрешения, вошел и замер. Еще чувствовалась легкая пульсация и мелкая дрожь, за которой волной накатывало наслаждение. Девушка распахнула ресницы и впилась в него темным взглядом. Приоткрыла рот, юркий язычок скользнул по губе, и провела ладонями по груди Кирилла. Он запрокинул голову, справляясь с накатом жара. Лава выплескивалась наружу, и его внутренний вулкан был на пределе. Отстранился и снова втолкнулся. Словил протяжный стон. Еще ворвался, затем еще и еще, наращивая темп. Девушка впивалась пальцами в пояс и при каждом движении подтягивала к себе. Дыхание плавилось, прикосновения обжигали, а кожу терзали царапины. Пусть. Все исправимо. Сейчас. Он. Просто. Желает. Ее. Отпустил себя. Обхватил ладонями тугие ягодицы и вталкивался в ее лоно так неистово и быстро, что дошел до оргазма почти сразу. Это нельзя назвать криком – это был рев раненого зверя. Он прокатился по комнате и замер на улице, прервав уханье совы. Все. Исправимо. Кроме смерти.