Глава 21

Я бежал по лестнице через две ступени. Свечников не из тех, кто бросает слова на ветер — мы уже были знакомы раньше. Бывало, он у меня лекарственные травы тоже закупал, у меня не было повода ему не доверять. И раз он сказал «ждите большой беды», значит, что-то и в самом деле может случиться, причём в любой момент.

Да я и через Круг Тишины чувствую, будто неладное что-то началось. Словно у нашего гостя появились дурные мотивы. Да, именно появились. В противном случае я бы прочёл его намерения сразу.

Выходит, раньше он каким-то образом скрывал от меня свои мысли. Либо хорошо обучен, либо владеет какой-то магией или оружием, которое не даёт мне прочесть его мотивы.

Грач топал за мной следом, на ходу готовя охотничий нож.

Дальняя гостевая распахнута настежь. Надо же… Значит, решил в окно не прыгать. Рванул через дверь. Интересно только, почему он решил сбежать именно сейчас?

Должно быть, услышал, что мы приближаемся. Либо специально подобрал удобный момент, надеялся скрыться до того, как я узнаю правду от Архипа.

Но ему не повезло, Архип уже всё доложил.

Фома, которому было велено охранять лазутчика, сидел на полу у косяка, привалился спиной к стене. Я присел рядом, тронул его за плечо. Егерь замычал, повёл головой, и под пальцами у меня тёплой струйкой скользнула кровь, что сбегала от виска к скуле. Грудь его поднималась ровно. Ранен, но живой.

— Барин… — он разлепил веки, поймал меня мутным взглядом и тут же подобрался, заскрёб сапогами по полу, силясь встать. — Ушёл он, барин. Стонать начал, за грудь хватался. Изображать стал, будто помирает. Я и нагнулся, дурак, поглядеть. А он меня чем-то по виску…

— Лежи, — я придавил его ладонью к стене. — С твоей дуростью разбираться потом будем. Куда ушёл этот гад? Ты разглядел?

— Не разглядел. В глазах потемнело, и поплыл я…

Толку с Фомы сейчас не было никакого. Я прикрыл глаза и потянулся к лесу. Вроде не первый день работает. Это ж надо было так опростоволоситься!

Я обратился к Кругу Тишины, направил своё зрение сразу ко всей земле. Разлился по корням и тропам, по дремлющим стволам, и поместье развернулось передо мной изнутри.

Нашёл!

У восточной опушки металась чужая искра, колючая и холодная, и тянуло от неё знакомым могильным сквозняком. Тем самым, что шёл от щепки, закрытой у Ярины в мешочке.

Тихон.

Я ждал, что он кинется к воротам, к дороге, прочь с моей земли. Так поступил бы всякий, кто спасает свою шкуру. А этот уходил в другую сторону, вглубь, к тёмному ельнику, за которым бил из-под камней родник. Тот самый, что наполнял водой купальни санатория.

Проклятье… И зачем он туда направился?

Шкура своя ему, выходит, дешевле дела, ради которого его прислали.

— Грач, поднимай людей — и все за мной, к восточному роднику, — бросил я, уже срываясь с места. — Фому не трогай, пусть оклемается.

Я ринулся вниз по лестнице, перемахивая разом через несколько ступеней. Грач сорвался следом, на ходу подзывая людей.

Обновлённый первый этаж пружинил под сапогами свежим деревом, и дом отзывался на каждый мой шаг, живой и тёплый. Я вылетел во двор и направился к восточной опушке.

На бегу мысли сами выстроились в ряд, и сложилось наконец то, что не давалось мне все эти дни.

Вот почему я не учуял в нём беды, пока он сидел у меня в гостях. Круг Тишины тогда молчал. Сознание этого человека я читал с трудом, через какую-то муть, словно кто-то завесил его изнутри. Намерений не разглядеть. Я списал это на хорошую выучку, оттого и держал при нём караул да ждал вестей из Волгина.

Но всё оказалось иначе.

Теперь я понимаю. Он протащил сюда что-то. Какую-то дрянь, которую ни я, ни мой лес почувствовать не могли.

И дрянь, что он нёс, лежала запечатанной и поэтому молчала. Стылым холодом от неё не тянуло, пока держалась печать. А как только он печать эту сорвал и решился пустить заразу в ход, муть с него сошла разом. Вот теперь-то я прекрасно чую, ЧТО он притащил на мою землю.

И ведь обыскивали… Значит, то, что он принёс, невозможно было обнаружить без его желания. Обученного человека ко мне прислали, и обставили всё на совесть. Аптекарь так не работает.

Ладно, разберусь ещё… Сейчас надо догнать!

Я потянулся к лесу на бегу и показал ему образ врага. Дал приказ остановить.

Ближе всех к опушке бродил Мох, и зов мой подхватил он. Я почувствовал, как дух-лось рванул наперерез, тяжёлый и быстрый, ломая грудью подлесок.

Сейчас перехватит.

Но за миг до того, как дух вышел на беглеца, нашу связь захлестнул испуг. Мох остановился на полном скаку, всхрапнул, замотал рогатой башкой и попятился. Холод, что нёс на себе Тихон, отбросил даже его.

— Стылым тянет. Не могу пойти туда, друид. Словно… мертвечиной веет, — донеслось от него глухо, через силу.

Гнать старого духа на эту дрянь я не стал. Раз уж мох испугался, то и люди там ничего сделать не смогут.

У одного меня есть хоть какой-то шанс.

Я ускорился. Ельник расступился, и я выскочил к роднику.

Тихон стоял над самой водой. В руках он рвал зубами и пальцами тёмный просмолённый свёрток, и из прорехи сыпалось в горсть что-то мелкое, как труха.

Семена.

Те самые, одной породы с щепкой, что сидела в Гордее Лукиче и едва не свела торговца в могилу. Целая горсть. И он заносил эту горсть над родником, чтобы пустить заразу в воду.

Дальше всё решалось в один удар сердца.

Если кинусь на него, он успеет разжать кулак. Зараза попадёт в родник, а оттуда в купальни, к Гордею, к каждому, кто лёг в мою воду лечиться. И в лес, в корни, в самую землю.

А я даже не могу знать наверняка, что эти семена могут сделать.

Я ударил волей в землю под чащей. Корни вспороли дёрн, поднялись частоколом вокруг родника и сомкнулись над ним куполом, отрезая воду от чужой руки. Тихон взвыл от досады. Сыпать в родник было уже поздно, и семена его упали на сомкнутые корни и траву под ними.

Они коснулись живого дерева и зашевелились.

Вот теперь я понял, отчего отпрянул Мох. Эта дрянь была живой. Мёртвая щепка в Гордее слушалась меня покорно, а семена рвались прорасти в первом, до чего дотянутся, голодные и злые. Корни под ними почернели на глазах, кора пошла бурыми трещинами, и стылым холодом повеяло так, что у меня свело зубы и заломило в висках.

Приказ тут не годился. Воли в семенах было хоть отбавляй, и она была чужой. Остаётся уничтожить их грубой магической силой.

Я не стал щадить ману. Ударил очищающей магией, которой обычно гоню отраву из крови и яд из дерева. Теперь моя задача — выжечь заразу из моей собственной земли.

Семена скрючивались, чернели и осыпались золой, а следом обугливались и корни, в которые они успели впиться. Пришлось часть своих растений уничтожить — иначе никак.

Но этот трюк я почувствовал на себе, он отдался острой болью в висках. Лес до сих пор неумолимо напоминал о нашей связи.

Краем сознания я почувствовал, как Тихон метнулся прочь.

Лес потянулся было за ним. Корень взметнулся из-под земли, хлестнул беглеца поперёк спины, рассёк сюртук и тело под ним. Тихон качнулся, устоял и захромал дальше, к меже моих владений. Удержать его я не мог. Вся моя воля уходила на защиту родника. Отпусти я заразу хоть на миг, и она прорастёт глубже, дотянется до воды.

Я выбрал землю и людей. Лазутчика отпустил.

У самой кромки хватка леса ослабла совсем, корни там реже и тоньше, и Тихон перевалил за межу. Холодная искра его мигнула на краю моего чутья и пропала.

Ушёл.

Зато под родником всё стихло. Я разжал хватку, лишь когда убедился, что от семян осталась одна зола, а живая вода под куполом корней чиста.

Подбежал Грач с охотниками. Встали полукругом, выставив оружие, да только драться было уже не с кем.

— Ушёл за межу, — проговорил я, переводя дух. — По воде ударить хотел, я не дал. Берите коней, ступайте по следу. Он ранен, кровит, далеко не уйдёт. Только за межой лес мне не подмога, так что без геройства. Найдёте — вяжите и волоките сюда. Нет — ближе к ночи возвращайтесь назад.

Грач кивнул, развернулся и увёл людей.

Я остался сидеть у чистого родника. Заразу остановил, воду уберёг. А лазутчик ушёл, и кто его прислал, я по-прежнему не знал.

Мог только догадываться.

Тихона мы так и не достали. Охотники вернулись к ночи ни с чем, а через день пришла весть из соседнего уезда. Человека с разорванным боком и чернильными пальцами видели на тракте далеко от моих земель, он уходил всё дальше, прочь от Поволжья. Гнаться за ним по чужим губерниям смысла не было. Ушёл.

Зато беду от воды я отвёл, и это главное. Гордей Лукич отлёживался в купальне и день ото дня сбрасывал с себя мёртвую кору. Семена сгинули в золе, родник остался чист.

Две недели до аукциона прошли в трудах. Я доделал поместье, как и задумывал. Дом ожил весь, от подвала до конька крыши, и теперь чинил себя сам. Рабочим оставалась только отделка, проводка и трубы.

Санаторий я начал кроить на лад, что посоветовал Гладышев, по недугам и по корпусам. Сам профессор должен приехать чуть позже.

Горенков так и не вернулся. Телеграммы от него приходили скупые и тревожные. Оленский пустил его по новому следу, всё глубже в петлю подставных, и обещанное письмо с подробностями где-то застряло в пути.

Так или иначе, правду я узнаю уже очень скоро. Слишком уж много проблем навалилось на мои земли. И кто за всем этим стоит — чёрт разберёшь.

К субботе всё было готово. Настал вечер аукциона.

Зала теперь сияла. Свежая лепнина, начищенный паркет, ряды свечей в шандалах, бархат на помосте и оценщик из Волгина при книге и молотке. Гости съезжались с самого заката. Барон Куликовский сразу прикипел к витрине со старым оружием, Яролов выспрашивал про книжный лот, дамы из лучших домов разглядывали друг друга пуще всякой диковины. Нефёдов сиял в первом ряду, и Сухомлин вился вокруг него, как и было велено.

Всё идёт по плану. По крайней мере, пока что.

Я хозяйничал, кивал, улыбался, а сам через Круг Тишины держал в уме весь зал разом. Три десятка сознаний, ровный гул, и среди них я выискивал одно. То, ради которого всё затевал. Норов до сих пор не объявился.

Я понимал, как опасен этот план. Есть ощущение, что мы пытаемся заманить друг друга в ловушку. Но я сейчас на своей земле и меня окружают союзники.

Однако… Есть и у врага преимущество.

Здесь, на глазах у всей губернии, я не могу в открытую вступать в схватку. И свою силу придётся ограничивать, чтобы не навредить другим дворянам.

Степан протиснулся ко мне сквозь толпу, сунул в руку сложенный листок.

— Барин, с телеграфа. Срочное, от Горенкова.

Я развернул.

«Школа одна. Северная с заморским корнем. Над этими колдунами один хозяин. Норов из них же. Берегитесь».

Теперь всё сошлось. Та же рука, что собрала дестабилизатор и отравила глаза Гольцову, посеяла и семена под моей крышей. А тянулась она к тому хозяину, которому кланялся и сам Тенелист.

Тенелист затаился. И наконец я выяснил, что кто-то стоял над ним.

Врагов оказалось больше, чем я думал. И многие из них связаны между собой.

И в этот самый миг через Круг Тишины я ощутил неприятную стылую ауру. Повеяло тем самым могильным холодом, что я уже ощущал у родника. Где-то на краю леса дёрнулась и зашипела Тишь, почуяв ту же мерзость. Холод просачивался в залу через двери.

— Севастьян Лаврентьевич Норов! — звонко объявил распорядитель.

Гул голосов на миг стих. В распахнутые двери, в свет сотни свечей шагнул человек, и я наконец увидел того, кто слал мне угрозы и сеял заразу под моей крышей.

Он скользнул взглядом по зале и сразу нашёл меня. Так смотрит охотник, что наконец загнал зверя туда, куда гнал. Наконец этот человек передо мной, стоит посреди моей залы при сотне свидетелей.

И приехал он не торговаться.