Глава 8

На этот раз Кьярра долго размышляла, прежде чем задать вопрос, и наконец развела руками:

— Не знаю.

— То есть?

— Не знаю, о чем важном говорить, — пояснила она. — А о другом — глупо. Зачем зряшные слова?

— Так ты начни с простого, а там, может, доберешься и до серьезного, — предложил я. — Подумай пока, а я котелок водой залью, иначе его потом отскребать замучаешься…

Я вернулся быстро, и, стоило мне появиться на пороге, Кьярра сказала:

— Ты даже работаешь в перчатках. Всегда. И огонь разводил, и еду готовил. Почему?

— Это длинная история, — ответил я и уселся поудобнее.

— А ты куда-то торопишься?

Вообще-то, да, торопился, но час-другой погоды не делали. К тому же после того, что рассказала о себе Кьярра, отделываться от нее было как-то нехорошо.

— Когда-то давно я не носил никаких перчаток, — сказал я и принялся снимать рабочие, верхние. Под ними у меня были еще одни.

Многие поражаются, как я ухитряюсь управляться с делами в такой сбруе, да не с грубой работой. Когда я говорил, что могу подшить одежду по Кьярре, я не преувеличивал — действительно могу. Дело привычки — можно выучиться держать иголку и в перчатках, тем более, они у меня тонкой выделки, недешевые. Самая дорогая часть моей амуниции, если на то пошло: всегда нужно иметь при себе несколько пар на смену, потому что порвать перчатки или прожечь, особенно в походе, — раз плюнуть. Своему мастеру я платил щедро, и он старался на славу. Наверно, ни у одной столичной модницы не было вещей такого качества…

— Я слышала, Тродда шепталась с мужем. Гадала, что у тебя с руками. Обожжены или еще что. Но это вряд ли, — со знанием дела заметила Кьярра. — Тогда бы ты не смог так ловко все делать. Может, просто бородавок много? У старой женщины были такие. Некрасиво и неудобно. Зацепится за что-то — и сдирает. Больно и кровь идет, она жаловалась. А потом их еще больше вырастает.

Я помолчал, переваривая такое предположение. Надеюсь, больше никто из моих знакомцев не придерживается подобной версии. Я все-таки предпочитаю что-то более романтичное.

— Начну с той истории, которую рассказываю, когда хочу сделать вид, будто доверяю человеку что-то личное. Многие на это падки, в ответ тоже выдают свои секреты, — сказал я. — Не всегда, но случается.

— Ты хуже старого человека, — заявила вдруг Кьярра. — Он так же долго о чем-то говорил. Пока соберется, уже забудет, что хотел сказать.

Я только улыбнулся.

— Когда я был мальчишкой, то помогал отцу-красильщику. Знаешь, что это такое?

— По слову вроде бы понятно, — неуверенно сказала Кьярра. — Вы что-то красили? Стены? Я видела такое.

— Нет, не стены, ткани. Теперь уже придумали, как это делать… м-м-м… с помощью машин, но все равно многие работают по старинке, вручную. Кое-где такие ткани ценятся выше, чем машинной окраски… и не зря.

— А чародеи не могут это делать?

— Могут. Только денег сдерут столько, что дешевле будет платье целиком из золота отлить, — ухмыльнулся я. — Их услуги могут себе позволить только очень богатые люди.

— Короли?

— Необязательно. Просто те, у кого денег куры не клюют.

— Зачем им клевать деньги? — удивилась Кьярра. — Хотя… я видела у старых людей — куры иногда глотают камешки. Зачем?

— Я слышал — чтобы зерно перетирать.

— Прямо внутри? — не поверила она. — Ну надо же… А деньги? Тоже для этого?

— Нет. — Я в очередной раз зарекся использовать при ней какие-либо иносказания. И поговорки тоже. — Это присловье такое. Значит — человек очень богатый.

— Непонятно, — сказала Кьярра. — Почему так?

Я развел руками.

— Давным-давно кто-то так сказал, вот и прижилось. Сам не знаю, что это означало. Может, у таких богачей даже птица зажралась настолько, что от золота клюв воротит?

— Люди все же странные, — с неудовольствием произнесла она. — Столько лишних слов, а нужно всего одно. Но ты продолжай. Про красильщиков и чародеев.

— А что чародеи? Им иногда заказывают необыкновенные наряды для особенных праздников и балов. Скажем, хочется принцессе, чтобы платье у нее переливалось радугой. Или меняло цвета: сейчас голубое, через полчаса лиловое — и так до розового. И обратно.

— Красиво, наверно… — задумчиво сказала Кьярра. — Как закат над горами.

— Пожалуй… Одним словом, обычному человеку такое не сотворить. А в обычную краску, чтобы держалась как следует и не линяла, добавляют всякие едкие вещества. А то какая-нибудь красавица на балу взмокнет от танцев, и будет у нее спина в зеленую полосочку. Что смеешься? И такое случалось, — улыбнулся я. — С первыми тканями машинной окраски. Люди погнались за дешевизной, но оказалось, что эту одежду не то что стирать, даже под дождь в ней попадать нельзя — идет разводами.

— Ты о себе говори, а не о машинах.

— Я о них уже почти закончил. Хорошая краска въедается не только в материю, но и в руки. Намертво, ничем не отмоешь. Мы все больше красными тканями занимались, вот руки и были по локоть ядреного такого малинового цвета.

— Синий был бы хуже, — заметила Кьярра.

— Это уж точно. Потом, когда я бросил ремесло и занялся другим делом, краска начала понемногу облезать, но это выглядело так, будто у меня какая-то скверная болезнь. Отсюда и перчатки.

— Красные, — уточнила она.

— Поначалу, пока я зарабатывал немного, были обычные. А как разжился деньгами, начал шиковать. Опять же, по молодости почти всем хочется казаться не тем, кто ты есть на самом деле…

— Как это?

Признаюсь, необходимость объяснять очевидное меня уже порядком утомила. Но деваться некуда: приходилось терпеть, представляя, что передо мной не просто иностранка, а к тому же неразумный ребенок.

— Как бы объяснить… Представь, например… Ты знаешь драконов больше себя?

— Разве что маму. Но я выросла с тех пор, как видела ее последний раз. Может, теперь я больше ее. Она говорила, отец был намного крупнее, а я похожа на него.

— Куда он подевался? Погиб? — нахмурился я, но Кьярра промолчала. — Ну да ладно. Вспомни: когда ты была маленькой, разве тебе не хотелось скорее вырасти и стать такой, как твоя мать? Или даже крупнее и сильнее?

— Хотелось, — подумав, кивнула она.

— А ты не играла? Не воображала, будто ты уже взрослая и могучая?

— Ну… — По-моему, она покраснела. — Разве что иногда. Когда мама не видела. Что, и люди так делают?

— Еще как. В том числе и взрослые. Многим нравится представляться сильнее, умнее и богаче, чем они есть на самом деле. И я не исключение, — добавил я справедливости ради. — Притворялся, будто я, невзирая на молодость, подвизался в наемниках и руки мои по локоть в крови убитых. И красные перчатки — это в память о них… уже не помню, какой именно вздор я нес. Главное, девицам нравилось. Серьезные-то мужчины только посмеивались, слушая этот бред…

— И никто не догадался, что ты все выдумал?

— Нет. Не нашлось никого, кто вздумал бы ковырнуть меня и проверить, в самом ли деле я такой отважный боец, каким себя расписываю, — улыбнулся я. — Но я на то и рассчитывал: провожатого задирать не станут. А я, хоть и был молод, глуп и любил приврать, дело свое знал. Ну а потом байки мои забылись, осталось только прозвище — «Красные перчатки», сами эти перчатки да репутация типа, который может прирезать за косой взгляд в его сторону. Но к этому времени я ее уже заслужил.

— У тебя дурной нрав, так Тродда говорила, — заметила Кьярра.

— Она не ошиблась.

— Еще она обиделась, что ты на нее не взглянул. Как на женщину. Хотела поколдовать, но Сарго велел оставить тебя в покое.

— Это я сам слышал, — улыбнулся я.

— Я думала, муж должен разозлиться, если жена смотрит на другого. А он так спокойно говорил… — протянула Кьярра.

— Это же чародеи. У них все не как у людей.

— А как у кого? — тут же спросила она.

— Как у чародеев, — вздохнул я. — Я имею в виду, они тоже люди, но живут наособицу. А насчет отношения к развлечениям на стороне… Сложно сказать, я впервые увидел пару чародеев. Они обычно одиночки. Никто их подолгу не выдерживает.

— Ясно… Драконы тоже одиночки, — сказала вдруг Кьярра. — Но это потому, что трудно прокормиться. Теперь трудно. Раньше жили семьями, мама слышала. Сейчас кругом люди. Странно, да?

— Что именно?

— Дракон большой и сильный, а люди маленькие и слабые. Но они все равно победили. Хорошо, не убили всех. Но диких уже не осталось. Мама думала, мы с ней последние.

— А твой отец? — не удержался я.

— Он был не дикий, — сказала Кьярра. — Ну, я так поняла. Мама мало о нем рассказывала.

— Какой же тогда?

— Боевой, — ответила она. — Все, что я знаю: была какая-то война у людей. И отец разбился. Его люди погибли, а он уцелел. Мы живучие. Мама его спасла и кормила, пока его рана не зажила. Она думала, он останется, но он вернулся к людям. Что с ним было дальше, она не знала.

— Он, может, до сих пор служит… — пробормотал я.

— Наверно. Или погиб. Потом еще много воевали. Но мама не очень расстроилась, — закончила Кьярра, — потому что у нее была я.

— Все, как у людей… — Я перехватил ее вопросительный взгляд и пояснил: — Частая история: женщина берет на постой раненого бойца или просто путника. Он отлежится, отъестся да и уйдет дальше по своим делам… Но, бывает, остается ребенок.

— Правда, похоже, — согласилась она. — Но ты опять заговорил о другом. А правды про свои перчатки так и не сказал.

— Да уж, тебя с толку не собьешь…

— Это потому, что я слышу только главное. То есть я все слышу, но про это не забываю.

Я помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Если рассудить здраво, то я в самом деле немного увечный.

— Разве? — удивилась Кьярра.

— Так-то не заметно. И мне повезло, что оно проявилось не сразу, не с детства, иначе плохо бы мне пришлось…

— Ты опять говоришь много лишних слов.

— Теперь я не знаю, с чего начать, вот и рассказываю подряд, — пояснил я. — Однажды… нет, не так. Это всегда со мной было. Знаешь, я мог легко понять, что у моих младших братьев болит. Они еще говорить не умели, только орали, а я всегда угадывал — зубы у них режутся, живот крутит или оса ужалила. Мать сперва не верила, потом… Потом разнесла по всей округе. Хотела меня лекарю в ученики отдать, но тот сказал — никаких способностей к ремеслу у меня нет. А то, что я так вот чувствую… случается. Мне без разницы, человек или скотина, всегда правильно определял, что с ними не так. Но вот лечить — нет, этого не дано.

— И что потом?

— Чем старше я становился, тем сильнее это проявлялось, — ответил я. — Меня звали, когда собирались копать колодец, — водные жилы я тоже чувствую…

— Тебя продали в шахты? — спросила вдруг Кьярра.

— Н-нет… с чего ты взяла?

— Если ты можешь найти воду или руду, то дорого стоишь.

— Рабовладение отменили, — просветил я, — довольно давно по человеческим меркам. Правда… пристроить кого-то на каторгу и загнать в рудники — это запросто, тут ты права. Может, и до этого бы дошло, как знать… Но так-то я был чем-то вроде талисманчика для нашего поселка. Мне приплачивали за работу на ярмарках: я сразу говорил, хорошую телку или лошадь продают или хворую. И за обратное тоже платили, причем вдвое…

— Это как?

— Так, что кому-то нужно было сбыть с рук скотину с изъяном, который не враз разглядишь. А мне доверяли. Если бы я сказал, что она годная, ее бы взяли.

— Но обман бы раскрылся. И тебе перестали бы верить. А то еще и побили.

— Представь себе, на то, чтобы до этого додуматься, у меня даже в те годы ума хватило, — усмехнулся я. — Было дело, правда… Брал деньги за ложь, а потом правду говорил. Но это только с заезжими, чужаками. Потом делился со своими, ясное дело…

— И почему ты ушел?

— Работник из меня получился так себе. Привык к легким деньгам… а ярмарки не каждый день случаются, и между ними нужно себя чем-то занять.

— Красить?

— Нет, про красильщика я придумал. Отец с обозами ходил, торговал понемногу, хотел и меня к этому делу приспособить. Не получилось.

— Но ты же ходишь с обозами, — не поняла Кьярра.

— Да, только не торгую. Слишком скучно, — сказал я. — Так уж получилось: когда я достаточно подрос, отец взял меня с собой. И на каком-то привале рядом оказались путники с провожатым. Он-то и разглядел, что я собой представляю. Мы друг друга легко отличаем. Словом, домой я уже не вернулся.

— Почему?

Я понял, что скоро возненавижу этот вопрос.

— Потому что ночью тот провожатый отозвал меня в сторону и объяснил, что я тоже уродился таким. И что могу зарабатывать намного больше, чем своим дурацким ясновиденьем, потому что дар у меня сильный. Если наловчусь как следует, буду нарасхват.

— Он тебя в ученики взял? — спросила Кьярра.

— Нет. Этому нельзя научить. Так… показал пару дорог, а дальше, сказал, сам. Или справишься, или погибнешь.

— Ты живой.

— Вот именно.

Я смотрел в огонь, совсем как тогда, на ночном привале. Провожатый — он был уже не молод, но еще крепок, — говорил негромко и отчетливо. О том, какая мне выпала удача. О том, как мало хороших провожатых… И о деньгах не забыл, конечно же. Сразу понял, чем нужно меня поманить — большими деньгами, которые даются не так уж тяжело.

Я спросил тогда: «Вы меня научите, дяденька? Я отработаю!» А он ответил: «Чему тебя учить, дурак, ты уже все умеешь. Бери да пользуйся, если совладаешь…»

Потом он немного рассказал мне о поворотах, о скрытых дорогах, предложил самому поискать какую-нибудь поблизости. Я и нашел — целую россыпь, на выбор, только жди, пока откроется поворот.

Помню, он немного изменился в лице и поговорил со мной еще с четверть часа. До тех самых пор, когда одна из дорог сделалась доступной. Ну и сказал, мол, проверь, получится ли пройти… Я и шагнул, ума-то еще не нажил.

— То есть он от тебя просто избавился? — удивленно спросила Кьярра, выслушав меня. — Зачем?

— Не знаю. Может, опасался конкурента, молодого, да раннего… и прыткого. А может, хотел, чтобы на своей шкуре почувствовал, каково это — скитаться по незнакомым дорогам. И ценил потом свое умение, пускай даже оно мне даром досталось.

— А почему ты не мог вернуться?

— Не сразу сообразил, как. Не запомнил ту, свою дорогу, да и не знал, как их различать. Поначалу бродил наугад. — Я невольно поежился, вспомнив первую ночевку в глухом лесу. — Вот тогда-то я порадовался, что ни есть, ни спать не хочу, иначе бы мне туго пришлось. Но ничего, вскоре освоился. Прибился к одним странникам, к другим… Несколько путей выучил назубок, с них начинал, на них зарабатывал, а между делом разведывал другие. Уходил все дальше и дальше… и глубже, если можно так выразиться. В совсем незнакомые края, где и по-нашему не говорят. Но провожатых там тоже ценят, а столковаться и на пальцах можно. Заработал я там хорошо…

— И ты никогда не возвращался домой? — с недоумением спросила Кьярра.

— Почему же? Проезжал как-то мимо… Поселок не узнать, моего дома не было уже. Братья женились, жили совсем в других местах, отец умер, мать к старшей моей сестре перебралась. Так ни с кем и не повидался.

— Они решили, наверно, что ты в лесу пропал.

— Нет. Соседи, кто еще что-то помнил, сказали: они подумали, что я с тем обозом удрал, — ответил я. — Отец решил, будто меня те купцы сманили. Дескать, мое умение им тоже пригодилось, а я всегда до денег жадным был, мне без разницы, кому служить.

— Тебе правда без разницы?

Я кивнул, но сказал все же:

— Есть вещи, за которые я никогда не берусь. Такой… зарок, если хочешь. Но я не сразу сделался таким разборчивым. Сперва меня жизнь пообтрепала.

— А про перчатки ты так и не досказал, — упорно напомнила Кьярра.

— Почти все, — заверил я. — Понимаешь… Чем старше я становился, тем сильнее проявлялся дар.

— Ты говорил уже.

— Да? Ну ладно… Словом, все дело в нем. Провожатые по-разному находят дороги и повороты. Кто-то видит… Не могу вообразить, если честно. Кто-то слышит, уверяет, будто дороги звучат совершенно не похоже одна на другую. Кто-то по запаху ищет. А я чувствую вот так, — я поднял руку и пошевелил пальцами. — Отыскиваю их на ощупь. Даже не их, а ветры, которые там гуляют… Я и здесь могу изловить тот или иной ветерок, понять, откуда он прилетел и что с собой принес. Но, по правде говоря, это сложнее описать, чем проделать.

— Ты не только ветры чувствуешь, — протянула Кьярра. — Вообще все, да? И поэтому стараешься ни до кого не дотрагиваться? Я заметила, тебе неприятно ко мне прикасаться.

— Да, — признался я, — потому что ты… Слишком горячая. Не в смысле — обжигаешь кожу, это-то ерунда, а вот что при этом творится внутри… Вот ведь! Не могу описать, слов не подберу… Это очень сильное ощущение, как… кипящим маслом на открытую рану — вот самое слабое подобие. Я от тебя буквально глохну и слепну, ничего вокруг уже не разбираю, а это опасно, я могу не заметить чего-то важного. Так что извини, без острой необходимости я к тебе не прикоснусь.

— Не надо, — согласилась она. — Неужели ты даже в перчатках это чувствуешь?

— Именно. В них — слабее, конечно.

— А как же те, которые видят и слышат? — удивленно спросила она. — Они тоже как-то… ну…

— Отгораживаются, да, — кивнул я. — Кто-то носит темные очки. Знаешь, что такое очки?

Она помотала головой.

— Такие стекла на носу, чтобы видеть лучше. Но те провожатые, наоборот, делают стекла потемнее. А кое-кто, я слышал, вообще повязку надевает, как слепец. Другие затыкают уши. Или нос. Кому с чем повезло, одним словом.

— Ничего себе… Тебе меньше всех повезло.

— Это как посмотреть. Провожатого сильнее меня я еще не встречал. А что до ощущений… привык за столько лет: говорю же, это постепенно проявлялось. Если бы сразу — точно бы свихнулся: все вокруг ощущается по-разному, от этой мешанины порой в глазах темнеет… Но деревья там, животные — это полбеды, — добавил я, помолчав. — Хуже всего люди.

— Поэтому ты и руки никому не подаешь? Я слышала, чародеи говорили между собой…

— Именно. Это — как обухом по лбу. Привыкаешь со временем, конечно, но все равно неприятно. Если я просто к кому-то притронусь — еще полбеды, да и не выйдет никогда никого не касаться, если только не живешь отшельником… Опять же, бывает полезно узнать, что человек сейчас чувствует, — перебил я сам себя. — Но на прямой контакт я иду редко.

— А как же ты с женщинами? — непосредственно спросила Кьярра, и я ответил:

— Представь себе, есть способы, при которых мне руки задействовать не обязательно. Многим такое нравится.

Она задумалась, наверно, пыталась представить в силу своего скромного разумения, что это за способы такие. Я же подумал, что разговор надо сворачивать. И так слишком много выложил о себе… Конечно, все это не более чем слова, и ничего особенно важного я не рассказал, не назвал ни имен, ни мест, но… Хватит на сегодня задушевных бесед.

— Сложно, — сказала вдруг Кьярра.

— Что именно?

— Живется тебе сложно, — пояснила она. — Теперь понятно, почему ты не захотел Тродду.

— И почему же?

— Разве приятно сразу понимать, что женщина чувствует?

— Иногда это удобно, — усмехнулся я. — Но чаще всего они переживают, щедро ли я им заплачу, что подарю и позову ли снова, когда опять окажусь в их краях. Ну и гадают, что приключилось с моими руками, как же без этого. С другой стороны, если попадается такая, которой нравится заниматься этим делом, а посторонние мысли ее не занимают, вот тогда… недурно выходит.

Кьярра снова задумалась, а я добавил:

— Тродда наверняка упивалась бы победой. Вот это — не самое приятное ощущение, ты права. А теперь, когда ты узнала все, что хотела…

— Еще не все, — перебила она и зевнула. — Но другое подождет. Ты же не уйдешь потихоньку?

— Нет. Сперва нужно решить, что делать дальше. И где тебя прятать.

— Разве здесь плохо?

— Хорошо, только припасов надолго не хватит, с твоим-то аппетитом. А выбираться за провиантом… опасно, сама понимаешь. Не хочется мелькать лишний раз.

— Я потерплю, — заверила Кьярра. — Главное, вода есть. Я ничего тут не испорчу, обещаю! И потом… Ты меня спас, и я должна тебе помочь, вот так.

— Э нет, постой! — нахмурился я. — Мы квиты — бежали-то вместе. И если на то пошло, это ты меня спасла. Я бы замерз насмерть, не согрей ты меня.

— Тем более.

— Что — тем более? Или ты рассуждаешь, как какой-то древний мудрец: раз уж спас кому-то жизнь, то обязан заботиться о нем до самой его смерти?

Я представил, как за мной до скончания дней моих будет таскаться сторожевой дракон, и невольно улыбнулся.

— Это не очень долго, — серьезно сказала Кьярра. — Люди мало живут.

— Тебя запросто могут убить, — любезно ответил я.

Она пожала плечами: мол, убьют так убьют, эка невидаль…

— Ложись-ка ты спать, — сказал я после паузы. — Время уже позднее.

— А ты?

— А я не сплю, забыла? Подумаю, что предпринять в первую очередь.

— Например? — любопытно спросила она.

— Например, неплохо было бы разыскать того, кто все это затеял. Из-за него я теперь работать не смогу спокойно!

— Почему?

Я застонал про себя и объяснил:

— Мы с тобой так шумно сбежали, что не заметить это было сложно. Нас пока не нашли, но наверняка ищут. Тебя так уж точно: и тот, кто приказал тебя поймать, и, думаю, другие личности тоже. Про меня-то понятно: если я ухитрился уйти, то ищи — не ищи, ничего не выйдет, пока сам не решу объявиться.

— И что тогда?

— Да знать бы! Может, и ничего. Скажу, что дракон взбесился, чародеи его не удержали, а я успел сбежать. Еще и неустойку стрясу… А может, кто-нибудь захочет узнать подробности этой истории. Есть, знаешь, умельцы — как начнут расспрашивать, мигом выложишь даже то, о чем давно забыл. И попадаться им в руки мне совершенно не хочется…

Я покачал головой.

— И ведь только все наладилось, дела пошли… и на тебе! Неужели опять уходить придется?

— Опять? Ты уже откуда-то убегал?

— И не один раз, — усмехнулся я. — Сбежать — не проблема, устроиться на новом месте — тоже, но хотелось бы захватить побольше наличности. С ней как-то легче живется. А я ее с собой не ношу, сама понимаешь. Хочешь не хочешь, а к Веговеру наведаться придется. Может, он что полезное расскажет…

— Он первый тебя и выдаст, — заметила Кьярра.

— Не думаю. — Я поднялся и потянулся. — Укладывайся, где хочешь, а я пойду прогуляюсь. Здесь, возле дома, не переживай.

Снаружи было прохладно. Ветер поднялся — кроны сосен тихо гудели в вышине, — но он не нес с собой никакой тревоги и тем более беды, наоборот, успокаивал и шептал на ухо о том, что пока можно ни о чем не беспокоиться. Но только пока. А потом… Видно будет.

Я вернулся в дом и обнаружил, что Кьярра устроилась на ночлег на половичке у очага. Свернулась клубком — ей только хвоста не хватало, чтобы обвиться сверху, — поджала колени к груди и, похоже, уже уснула.

Посмотрев на нее, я все-таки не выдержал, принес подушку, подсунул Кьярре под голову — кажется, уже немного привык, и прикосновения к ней ощущались не настолько болезненно, — потом укрыл одеялом. Под утро тут бывает прохладно, а по полу дует.

«Если выживем, — подумал я, растянувшись на своем лежаке, — может, поищем тебе новый дом, получше прежнего. Там, где людей нет».