Глава 8

* * *

— ЗАХАР —

Её губы были мягкими. Тёплыми. Совершенными.

Она подошла и поцеловала меня.

Просто прикоснулась.

Легко, почти невесомо, как снежинка, которая тает, едва коснувшись кожи.

И я ответил на поцелуй… так же легко, невесомо… сам от себя не ожидал.

А потом она оторвалась, и в её широко открытых глазах застыла целая буря: паника, вопрос и… что-то ещё.

Неужели желание?

Такое же внезапное и нелепое, как и этот поцелуй.

— Захар… – прошептала она и замолчала, потеряв дар речи, который до этого лился из неё нескончаемым потоком.

Я сидел, ощущая на губах призрачное жжение от её прикосновения, и поймал себя на странной мысли, от которой уголок моего рта сам собой дрогнул: «Неужели я ей понравился?»

Абсурд.

Она подобрала меня в лесу, как бездомного пса.

Грязного, дикого, злого, в рваной майке, больше похожего на беглого зэка, чем на приличного мужчину.

Отогрела.

Накормила бутербродами, которые я съел с большим удовольствием.

И вот теперь… это.

Что это было?

Я перебрал варианты с холодной, аналитической скоростью, с которой привык классифицировать природные явления.

Жалость?

Нет. В её взгляде сейчас не было снисхождения.

Было что-то живое, пылающее.

Желание не быть одной в Новый год?

Возможно.

Но тогда она могла просто предложить выпить, а не бросаться с поцелуями на первого попавшегося.

Вывод напрашивался сам, и он был одновременно простым и сложным: порыв.

Чистая, ничем не замутнённая эмоция.

Истинная женщина.

Только женщина могла так отключить инстинкт самосохранения и открыться незнакомцу, который ещё несколько часов назад мог сломать её одним движением.

Она не думала о последствиях, рисках, о том, что могла наткнуться на маньяка, психопата.

Она поддалась чувству.

Неразумное, уязвимое, прекрасное в своей безрассудности создание.

Она стояла передо мной, смотрела на меня, и всё её тело вопрошало: «Ну? Что дальше?»

Она была похожа на щенка, который принёс мяч и ждёт, что с ним поиграют.

Только мячом была она сама, а игрой всё, что могло последовать за этим поцелуем.

И в этот момент во мне столкнулись две силы.

Первая – глухая, животная усталость.

Каждая мышца ныла, в висках стучало, а завтрашний день висел тяжёлым, тёмным облаком.

Вторая – это тёплое, слабое эхо её прикосновения и её глаза, полные ожидания.

Я сделал выбор.

Тот, который казался единственно правильным в этой ситуации.

— Юля, ты… – начал я и сам заметил, что перешёл на «ты». Какое уж тут «вы» после такого «жеста». – Я ценю твою помощь… Но я не стану пользоваться твоим расположением и злоупотреблять гостеприимством.

Я поднялся.

Она была так близко.

Я мягко, но недвусмысленно взял её за плечи, такие хрупкие под моими ладонями и развернул, усадив обратно на её стул.

Как ребёнка, который заигрался.

Она захлопала ресницами, её рот приоткрылся от изумления.

— Погоди… – выдохнула она, и в её голосе зазвучала смесь обиды и любопытства. – Я что, некрасивая? Или в принципе не в твоём вкусе? Чего же ты хочешь, чтобы было в женщине?

Вопрос был задан с такой непосредственностью, что я едва не фыркнул.

Она уже составляла список качеств, как будто мы обсуждали параметры новой модели внедорожника. «Устойчива к морозам, проходима, с большим… багажником».

Но я был слишком измотан для игр.

— Я хочу просто лечь спать. Устал, – сказал я, и это была чистая правда.

Голос прозвучал глухо, без эмоций, но в нём не было лжи.

Она посмотрела на меня.

Сначала с недоверием, потом с пониманием, и наконец, с грустью, которая легла тенью на её живое лицо.

Она не сказала больше ни слова.

Просто кивнула, встала и вышла из кухни, оставив меня одного с остывающим чаем и чувством, будто я только что пнул щенка.

Я остался стоять посреди кухни, слушая, как её шаги затихают в коридоре.

— Чёрт, – тихо выругался я, проводя рукой по лицу.

Я поступил правильно, рационально, честно.

Так, как должен был поступить мужчина, а не животное, ведомое усталостью и минутной слабостью.

Тогда почему это «правильно» оставило во рту такой горький, противный привкус?

Почти как предательство.

Только на этот раз я предал тёплый, нелепый, щедрый порыв, который подарила мне эта странная, с явной чудинкой, но всё же милая женщина.

Я убрал со стола, вымыл посуду, погасил свет на кухне и пошёл в гостиную, к дивану, который теперь казался самым одиноким местом на свете.

Да только меня ждало доказательство того, что эта женщина не знала слова «злопамятность».

Это одинокое место, диван был застелен.

Не просто брошено одеяло, а именно застелен.

Чистая простыня с едва уловимым запахом свежести, пуховая подушка, тёплое одеяло.

Сложенное рядом полотенце, на нём цветочный гель для душа, цветочное твёрдое мыло, зубная щётка в упаковке и паста.

И аккуратная стопка одежды, мужская, поношенная, но чистая и пропитанная запахом мяты.

Всё для меня.

В душе что-то болезненно сжалось, чувство, будто снова подвёл.

Меня впервые за… не помню сколько, вот так, по-человечески обогрели, позаботились.

А я оттолкнул её порыв, как последний негодяй.

И вот она, вместо того чтобы хлопнуть дверью и отправить меня спать на морозе, постелила бельё.

Я взял полотенце.

Оно было мягким, пушистым.

И пахло ей.

Теми же сладкими, цветочными духами, что витали в машине.

Приятный, навязчивый, совершенно неподходящий для меня аромат.

Я неожиданно для себя улыбнулся.

И тут же вздохнул.

Нужно было сказать ещё одно «спасибо».

Хотя бы за это.

Я направился к её комнате.

Дверь была прикрыта.

Я постучал костяшками пальцев, чувствуя себя идиотом.

— Да? Входи, – донёсся её голос.

В нём не было прежней игривости, только тихая, чуть приглушённая печаль.

Укол вины стал острее.

Я толкнул дверь, вошёл и… застыл на пороге, как вкопанный.

Все мысли, все слова, вся усталость мгновенно испарились, уступив место чистой, животной реакции организма на опасность.

Или на нечто прямо противоположное опасности.

Она стояла у комода спиной ко мне, но обернулась на звук.

На ней был халат…

О, нет, это был не халат.

Это было нечто из тончайшего шёлка, цвета перламутра, который ловил свет от настольной лампы и отливал мягким, внутренним сиянием.

Халатик был коротким. Очень.

Едва прикрывал… всё самое необходимое.

Два полотнища сходились у её бёдер, и мне хватило одного взгляда, чтобы понять – под ним ничего нет.

Только она сама.

Длинные, идеально гладкие ноги.

Красивые. Очень красивые.

На этих бесподобных ногах только смешные, толстые носки с оленями, которые выглядели дико нелепо и в то же время безумно притягательно в этом контрасте соблазна и уюта.

Она расчёсывала волосы, и они рассыпались по плечам тяжёлой, блестящей тёмной волной.

Я гулко сглотнул.

И почувствовал, как моё тело, которое минуту назад умоляло о сне, внезапно проснулось.

Резервные системы, дремавшие где-то глубоко, включились с оглушительным треском.

Адреналин, от которого так хотелось избавиться, хлынул с новой силой.

Проклятье.

Она сделала шаг к комоду, положила расчёску.

Её глаза, большие и без тени грусти, смотрели на меня с невинным ожиданием.

— Всё в порядке? – спросила она мягко.

Мой мозг, обычно такой чёткий и аналитический, выдал белый шум.

Язык заплетался.

— Да… я просто… – все мысли вылетели из головы, я всё забыл.

Совершенно, начисто забыл, зачем пришёл.

Смотрел на эту фею в шелковом соблазне и думал только о том, как хрупко выглядят завязки на её поясе.

Одно неверное движение…

С трудом поймал мысль за хвост.

— Я… Горячая вода пошла. Хотел сказать, чтобы ты пошла, в душ, погрелась… – брякнул я, и мои собственные слова прозвучали дико глупо.

Как будто я пришёл сообщить о погодных условиях, а не застал её в образе грешной нимфы из очень эффектного сна.

Она улыбнулась.

Улыбка была тёплой, но в уголках губ играл едва уловимый, торжествующий огонёк.

Она знала.

Чёрт возьми, она прекрасно знала, какой эффект произвела.

— О, спасибо, – сказала она сладким голоском. – Иди ты. Тебе точно нужно прогреться. А я нормально… Спокойной ночи, Захар.

Она наслаждалась моментом.

Наслаждалась тем, что свела с ума того, кто полчаса назад с такой праведной холодностью отказал ей.

Я кивнул, не в силах выдавить больше ни слова.

Просто развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

В коридоре я прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дух.

— Спокойной ночи, Юля, – прошептал я в пустоту, понимая, что о спокойствии можно забыть.

Мои благородные принципы о «не злоупотреблении гостеприимством» сейчас вели ожесточённые бои с гораздо более древними и могущественными инстинктами.

А картинка с этим перламутровым шёлком и оленьими носками ярко горела перед глазами, сводя на нет все доводы разума.

Я сгрёб приготовленную одежду и полотенце и почти бегом направился в ванную.

Единственное, что могло спасти ситуацию сейчас, – это очень, очень холодный душ.

Или очень, очень горячий, чтобы сжечь эту напасть.

* * *

Вода была по-настоящему горячей.

Я подставил спину под почти обжигающие струи, чувствуя, как они разбиваются о каменное напряжение в плечах.

Пар заклубился, запотело зеркало.

Тело понемногу оттаивало, смывая с кожи ледяную пыль дороги и липкий осадок предательства.

Но внутри продолжал бушевать пожар.

Потому что, как ни старался я сосредоточиться на практичных мыслях, проверить завтра машину, найти этого дядю Колю, перед глазами стояло одно: перламутровый шёлк, скользящий по изгибам её тела.

И эти глаза, смотревшие на меня с наигранной невинностью, в которых плескался откровенный вызов.

Против воли, как будто кто-то другой взял управление моим сознанием, начали прокручиваться картины.

Медленные.

Чёткие.

Как в замедленной съёмке.

Я бы не сорвал с неё этот халат.

Я бы медленно, очень медленно, потянул за один конец шёлкового пояса.

Узел бы развязался сам, поддавшись.

Халат бы мягко разошёлся в стороны, и…

Нет. Стоп.

— Проклятье! – рявкнул я, и эхо глупо отозвалось от стен.

Я открыл глаза.

Но в голове всё равно была та же картина.

Теперь я касался её кожи.

Кончиками пальцев.

Проводил по ключице, чувствуя, как она вздрагивает.

Заскользил ниже, по её невероятно гладкой коже…

Мышцы на животе свело судорогой, не от холода, а от дикого, животного напряжения.

Тело, которое минуту назад ныло от усталости, теперь пылало.

Оно не болело, оно требовало тепла.

Мягкого, живого, женского, её тепла.

Оно кричало древним, неоспоримым инстинктом, против которого мои принципы о «гостеприимстве» выглядели жалкой ширмой.

Я чувствовал себя идиотом.

«Я не стану злоупотреблять…» – пронесли мои же слова в голове.

Да я сейчас сам готов был стать злоупотреблением!

Она пробралась куда-то глубоко, под кожу, в голову, выключила там все предохранители.

Я стоял под душем, разгорячённый, как мотор гоночной тачки, с мыслями, достойными подростка, и с телом, готовым к подвигу, который явно не входил в мои планы на этот вечер.

«Ты, Морозов, полярник. Ты выживал в страшную пургу, где мозги замерзают. А сейчас тебя сразил кусок шёлка и пара глупых носков с оленями. Поздравляю. Эволюционный провал…»

Внезапно я осознал всю комичность ситуации.

Я сейчас был, как дикий хищник, загнанный в угол… из-за появления самки в брачном наряде.

Я был как тот медведь, который, вместо того чтобы спокойно залечь в берлогу, наткнулся на бочку с мёдом и теперь не знал, то ли лопать, то ли всё-таки спать.

Мне было жарко.

Слишком жарко.

И это тепло шло изнутри, разливаясь по жилам, сводя с ума.

— Так, хватит, – пробормотал я себе.

И резко повернул рычаг смесителя до упора.

Ледяной водопад обрушился на меня.

Я ахнул, но не от боли, а от шока.

Сердце на секунду остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой, пытаясь согреть замерзающую плоть.

Мурашки побежали по всему телу, но это были хорошие, честные мурашки.

Я стоял, стиснув зубы, под ледяными струями, чувствуя, как безумное желание понемногу отступает, смывается, уступая место трезвому, знакомому холоду.

Но образ, этот чёртов образ с развязывающимся поясом всё ещё маячил где-то на задворках сознания, упрямый и яркий.

Я выключил воду.

В тишине ванной комнаты было слышно только моё тяжёлое дыхание и тиканье какой-то трубы.

Я вытерся мягким и приятно пахнущим полотенцем и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале.

Усталое лицо, тёмные круги под глазами, но в этих глазах уже не было прежней ледяной ясности.

Там бушевала оттепель, такая неудобная, не вовремя пришедшая, но неотвратимая.

«Ну что ж, Морозов, – мысленно усмехнулся я себе. – Берлога тебе теперь не светит. Придётся как-то договариваться с этой… сладкой бочкой мёда».

И почему-то от этой мысли стало не холодно, а наоборот, снова слишком тепло.

Даже после ледяного душа.