5. Грикка и Скрилла

Буквально через несколько минут после ухода Королевы Масок дверь отворилась снова.

На пороге стояли двое безмолвных стражей с каменными лицами. Я ощутила легкое сожаление, что среди них не было Кэлена. Почему-то в его присутствии я чувствовала себя… не в безопасности, нет — я не настолько наивна. Просто чуточку спокойнее. Но его, должно быть, ждали иные королевские приказы.

Меня вывели из комнаты и повели в другую часть дворца. Коридоры вновь сомкнулись вокруг меня — узкие, бесконечные. Я не успела даже толком собраться с мыслями, как оказалась в ярко освещенных и нарочито роскошных покоях.

Пространство заливал золотистый свет фонарей-светляков, запертых в хрустальных шарах. Здесь даже стены были увиты живым, цветущим плющом. Пахло чем-то сладким — не то цветами, не то забродившим медом.

На кушетке в центре комнаты полулежал принц Элрин. На нем был камзол из ткани, меняющей цвет от нежно-сиреневого к глубокому фиолетовому, в тон его новой полумаске. В руках он вертел какую-то безделушку.

Принц поднял на меня взгляд зеленых глаз. Тот медленно прошелся от моих порядком стоптанных башмаков до спутанных белесых волос. Элрин поморщился, кривя неестественно розовые губы.

— Какая же ты все-таки блеклая, — капризно протянул он. — И волосы у тебя серые, как у мыши.

Серые? Я машинально коснулась своих прядей — белесых, выгоревших от ветра и солнца. Вполне обычных для нашей северной деревушки. Такие же были и у матери, и у Орро. Только мой отец был темноволос.

Однако среди подданных Королевы Масок и принца Элрина, не говоря уже о них самих, я и впрямь выглядела тусклым пятном. Дело не только в их волосах — иссиня-черных, огненно-рыжих или цвета расплавленного золота.

За недолгое время, проведенное во дворце, я успела заметить: здешние фэйри тяготели к кричащим нарядам, будто боялись затеряться в великолепии друг друга. Быть ярче, чем тот, кто стоял по соседству. Как птицы на токовище во время брачных игр.

Но чье внимание они привлекали? Чью симпатию или интерес пытались заслужить? Королевы или ее сына? Или же это желание выделиться из толпы было частью их сути?

Как многое мне еще предстояло о них узнать…

— Я не могу показать тебя гостям в таком виде, — надул губы принц.

Я никак не могла его разгадать. В одно мгновение он казался мне взрослым, запертым в теле ребенка, а в уже следующее — ровно наоборот. Говорил он складно, но вот его мимика и интонации вызывали в голове лишь один вопрос: что, во имя Фэй, с ним не так?

— Переоденьте ее, чтобы не позорила мой двор!

В первый миг я не поняла, к кому именно обращался Элрин. Но тут из теней выступили две фигуры. И принадлежали они не фэйри.

Существа отличались маленьким ростом и едва доходили мне до пояса. Лица живые, выразительные, с блестящими глазками-бусинами, крупными, заостренными ушами и зеленоватой кожей.

Я узнала их по рисункам из книги, которую мне в детстве подарил отец. Это были гоблины — часть малого народца, обитающего во владениях фэйри. В сказках о них говорилось как о слугах и ремесленниках.

Гоблинши почтительно поклонились принцу. Слаженно подхватили меня под руки с обеих сторон и повели вглубь покоев — в смежную комнату, где стояла большая купель из молочно-белого камня.

Из стены торчали какие-то рукоятки. Одна из гоблинш с коричневыми волосами, собранными в небрежный, разлохмаченный пучок, принялась нажимать на них. У второй волосы были маслянисто-черными, распущенными, но такими же лохматыми.

Она прикрикивала на первую, поторапливая ее. А та огрызалась в ответ. Голоса у них были странные, немного визгливые и режущие слух. Когда они разговаривали, я видела их заостренные клыки.

Наконец из кранов полилась вода. Как только ванна заполнилась, одна из гоблинш бросила туда какой-то разноцветный камушек. Вода вмиг переменилась. Теперь она переливалась всеми цветами радуги, будто в ней растворили масляные краски. От воды исходил дурманящий аромат незнакомых цветов. И это все сделал один-единственный камень?

Что и говорить, чудеса такого рода мне, простой смертной девице, были незнакомы. Ритуалы и зачарования Эсбы — не в счет.

Меня, не церемонясь, раздели и погрузили в теплую радужную жидкость. Гоблинши с усердием оттирали мою кожу губками из какой-то мягкой, пушистой травы, мыли мои волосы ароматными эссенциями, от которых голова начинала кружиться.

Похожие, словно сестрицы, они общались между собой на странном, щелкающем наречии. Однако я все же рискнула спросить:

— Вы знаете мой язык?

— Твой? — хохотнула черноволосая. — Это язык фэйри, первых детей Фэй. Вы, людишки, лишь позаимствовали его. Как и землю, которая принадлежала фэйри. Как и воздух, предназначающийся им.

Людишки? Да эта пигалица была в два раза меньше меня!

Вот только исполниться ей могло как пятьдесят лет, так и все двести. Подумав об этом, я прикусила язык. Но мысленно отметила ее почти раболепное поклонение детям Фэй.

— Я — Авери…

— Никого твое имя не волнует, — буркнула вторая, с растрепанным пучком. — Захочет принц, даст тебе новое. А то и вовсе будет звать «Эй, поди сюда»!

Непонятно, порицала она это или всецело одобряла.

Я все же сделала еще одну попытку разговорить гоблинш, но все, что сумела узнать — лишь их имена, Грикка и Скрилла. Не оставалось никакой надежды вытянуть из них что-то еще. По крайней мере, сегодня.

Тем временем началась вторая часть моего преображения.

Меня вытащили, обтерли полотенцами из нежнейшей ткани и принялись наряжать, как куклу. Сначала обрядили в нижнее платье из чего-то гладкого, кипенно-белого и невесомого. Затем привели в комнату принца, все еще полулежащего на кушетке, и поставили прямо перед ним.

Ткань нижнего платья, несмотря на свою легкость, прозрачной не была. Но она так облегала мою фигуру… Даже хорошо, что особыми формами похвастаться я не могла — как и мама, была худощавой и миниатюрной.

К счастью, взгляд принца был начисто лишен даже малейшего намека на вожделение. В этом было что-то странное, но приносящее невыразимое облегчение. Я же видела, как смотрели на меня деревенские юноши и даже молодые мужчины. Впору радоваться, что на месте Элрина сейчас не было одного из них.

Ведь вскоре мне предстояло стать игрушкой принца.

Грикка и Скрилла принесли целый ворох нарядов — платья, накидки, шарфы — всех мыслимых и немыслимых оттенков: ядовито-изумрудные, кричаще-алые, пронзительно-лазурные, солнечно-желтые. Прикладывали их ко мне, щебетали, спорили, пока принц, томно наблюдающий за процессом, не указал пальцем на комбинацию из платья цвета спелой ежевики и прозрачной накидки, расшитой серебряными нитями.

Меня облачили в выбранный Элрином наряд. Ткань была легкой, как пух, и странно подвижной, будто жила своей жизнью.

Гоблинши заплели мои высохшие, сияющие и пахнущие чуждой сладостью волосы в сложную прическу. Вплели в них крошечные искусственные цветы из серебра. На шею надели поводок-бархотку. Поверх него — тяжелое ожерелье из темных камней.

Я смотрела на свое отражение в полированной серебряной пластине и не узнавала себя. Из простой деревенской девушки я и впрямь превратилась в экзотическую птицу в оперении из дорогих тканей. Каждая клеточка внутри меня вопила от протеста. Но лицо было бесстрастным, каменным, будто я подражала Кэлену… или Королеве Масок.

Только в потемневших глазах затаилась горечь.

Принц довольно хлопнул в ладоши. Я от неожиданности вздрогнула и покачнулась. Все это время в моем рту не побывало ни крошки еды, ни глотка воды. Мой язык прилипал к нёбу, а желудок сводила мучительная пустота.

Но прежде, чем я успела обратиться к принцу с просьбой, он направился прочь — вероятно, вместе с матушкой встречать гостей.

Пока Грикка и Скрилла завершали мой образ, я пыталась мягко расспросить их об Элрине. Каков он, не бывает ли жесток, что ему нравится, а что злит. В ответ они лишь восторженно щебетали о том, какой он прекрасный, как щедро одаривает тех, кто ему угоден, и как счастливы все, кто может находиться рядом с ним.

От этого непрекращающегося потока хвалебных слов у меня начала раскалываться голова. Тогда я попробовала зайти с другой стороны:

— А кто они такие, гости на его балу? Тоже фэйри?

Черноволосая Скрилла фыркнула, поправляя складку на моем плече.

— Ты слишком любопытна для игрушки. Твоя задача — молчать и быть красивой. Ну… насколько это возможно с твоими-то данными.

Отчаявшись, я спросила, можно ли мне будет пить и есть на балу. Гоблинши лишь захихикали, переглянувшись, будто я сказала что-то неприличное или невероятно смешное.

Я стиснула зубы. Чувствовала, что уже почти обезвожена, но надеялась все же утолить жажду на балу. Если принц, в отличие от королевы, не хотел, чтобы я была очарована, значит, видеть меня послушной и пустоголовой не в его интересах. Значит, он позаботится о том, чтобы там оказалось хоть что-нибудь, что я смогу отведать. Это будет частью игры…

Элрин вернулся. Оглядев меня со всех сторон, кивнул с удовлетворенным видом.

— Так-то лучше.

Его тонкие, изящные пальцы взялись за свободный конец серебряной цепочки, свисающей с моего «ошейника». Принц дернул за нее, совсем чуть-чуть, проверяя. Унизительный звонкий звук соприкоснувшихся звеньев заставил меня содрогнуться всем телом.

На лице принца расплылась довольная улыбка.

— Пора. Гости уже ждут.

За поводок-цепочку Элрин вел меня за собой. Я шла, ощущая, как платье шуршит вокруг ног, как драгоценные камни холодят кожу, как бархотка облегает мою шею в удушающем постыдном объятии.

Мы вышли из покоев принца и направились по широкому, залитому светом коридору. Из одного из залов уже доносились звуки музыки — странной, переливчатой, словно сотканной из звона хрусталя, вкрадчивого шепота и шелеста листьев.

Сердце бешено колотилось в груди, пока внутри смешивались страх, стыд, ярость и ледяная решимость. Я надеялась лишь, что все, через что я проходила сейчас, будет не напрасно.

Как ни посмотри, надежда — все, что у меня есть.