Глава 22. Есть только магия
— Наталья Алексеевна! А вы здесь? Давайте полотенечко вам найду, махровенькое, да?
— Марфа Валерьевна, в посёлке эвакуация.
— Ай, — она махнула рукой. — Да ну какая эвакуация!
— Вам не сообщали?
— Забегал пацан, участкового средненький, верещал чего-то. Придумают же!..
— Это не выдумка.
— Скажете тоже! Наталья Алексеевна! Вы не знаете разве? У нас места тихие, благие, и воды дивные. Никаких чудищ у нас тут отродясь не было, только чудеса! Так вам полотенечко, да? Мы зимой так-то не выдаём, но я держу парочку для своих, оно так-то куда приятнее, когда сухое, горяченькое…
Она подмигнула мне, засуетилась, бочком протиснулась в узкую дверцу подсобки, захлопала там чем-то.
«Места тихие», — мысленно передразнила её я.
«Воды дивные!»
О Боже, Боже…
Я перегнулась через полукруглую стойку, даже не сбросив шубы. Как и раньше, изнутри в ней торчали десятки гвоздиков и шурупов с ключами, подписанные бледными карандашными буквами со множеством сокращений. Я выцепила крупный тяжёлый ключ с синей биркой и пошарила рукой по остальным, пытаясь вспомнить, как выглядели ключи в Диминых руках.
— Наталья Алексеевна?..
— Мне нужны княжеские ванны. Прямо сейчас.
— А я вам полотенечко…
— Ключи, — рявкнула я. — Где?!
Марфа Валерьевна глянула укоризненно и осенила себя знамением, но ключи нашла и сама открыла для меня первую, самую тяжёлую дверь с капризным замком.
По коридорам гуляли сквозняки. Нелепые, слишком современные для убранства павильона лампы горели через одну; в иссиня-белом свете фанерные листы на полу казались грязными пятнами. Гулкое эхо путалось в углах.
У тигра на мозаичном пейзаже недоставало части морды. Это выглядело так, будто из-под тигриного оскала выглянуло гниющее нутро.
— А я ведь к доктору съездила, — неуверенно сказала Марфа Валерьевна, отпирая следующую дверь и пропуская меня внутрь. — Как вы сказали, Наталья Алексеевна. В город. Так мне таблеток выписали — целый список… от них то сердце колет, то в глазах мутится!
— Всё равно пейте.
— Да уж пью, они там ещё слов страшных написали и стращали, что помру.
Я кивнула. Тогда, осенью, в сердце Марфы Валерьевны лежали глубокие багровые тени. Сейчас я берегла силы и не стала смотреть.
— Тут вода есть? В несезон?
— Кое-где перекрываем…
— В княжеских ваннах?
— Не помню, Наталья Алексеевна, это слесаря надо спрашивать. Послать за ним?
Я прикрыла глаза и прислушалась к току воды. Любой служитель умеет чувствовать воду…
— А далеко слесарь?
— Сейчас-то? Не знаю.
У меня оставался, может быть, час. Время утекало сквозь пальцы песком, путалось в ветре и становилось пылью. Всего лишь час — на то, чтобы…
Всякий инквизитор ходит по краю. Ты никогда не знаешь, насколько сильный гость тебе встретится и успеешь ли ты ударить по нему первой. Но страшно обычно бывало потом, после, когда до тела запоздало добиралась дрожь; до того в крови жило понимание, что всё здесь зависит от тебя, и что ты можешь…
Я и сейчас могу. Я всё ещё могу. Даже если Орден не дарит мне больше своей силы, я всё ещё могу — просто — её — взять!
Марфа Валерьевна открыла комнату с ваннами, неуверенно прошла внутрь, зачем-то поправила брошенную швабру, потёрла носком туфли линии на полу. Я рванула бронзовые ручки кранов, трубы закашляли, зашкворчали, плюнули в пожелтевшее мраморное дно ржавчиной.
Серебро на моих запястьях нагрелось, кольца жгли пальцы. Я вцепилась сознанием в серый комок, которым стало в эфире хитросплетение местных труб, и потянула нужную мне нить.
Она шла тяжело, туго. Из носа потекло горячее, но я не потрудилась даже стереть рукавом кровь: пальцы болели так, словно я ломала их о настоящие трубы, а не обращалась к метафизическому. Горячая игла в виске, пока совсем тонкая, но ввинчивающаяся всё глубже и глубже. Воздух застрял в лёгких, в ушах звенело, а нить всё тянулась, тянулась, тянулась.
Да твою ж мать!
Я дёрнула — и она лопнула.
Бронзовый кран сорвало, он подлетел на добрый метр и звонко ударился о закрашенную фреску на стене. Под ванной заворчало чудовище, в потолок плюнуло рыже-чёрной дрянью, тошнотворный запах бросился в нос, а потом из трубы вверх ударил фонтан воды.
Она разбилась об узорчатый карниз, расплескалась, потекла по стенам. Треснула и шлёпнулась вниз штукатурка. Вода барабанила в мраморное дно ванны и с рычанием убегала в сток, лилась по стенам уродливыми тёмными потёками, собиралась в лужи на полу, мешалась с грязью и пылью, чавкала, беспокоилась.
Вода текла у меня по лицу, смешиваясь с кровью. Шуба набрякло и скатилась с плеч, свитер — вымаран, штаны — в воде по колено, коса прилипла к шее.
Игла в виске всё ещё жгла.
— …Наташенька! Наташа! Наталья Алексе-евна! А что же?.. А как же?! Я слесаря позову, позову же?! Или…
— Уезжайте из посёлка, — безразлично сказала я, прикрывая глаза. — Возьмите родню, найдите машину, уезжайте. Зоя Игнатьевна обещала трактор…
— Трактор?..
— Такая глупость — трактор…
— Наталья Алексеевна, какой трактор, вы что такое говорите, здесь же всё под мою ответственность, я в журнале расписывалась, нужно же сле…
— Уезжайте, — повторила я. — И дверь за собой закройте.
Я не услышала, что она ответила. Я отметила только то, что хлопнула дверь, и эхо от воды заполнило собой всё моё сознание.
Она была чудовищно грязная, эта вода. Застоявшаяся, неприятная, мутная, с ржавыми хлопьями, с кусками штукарки и смытой с пола сажей.
Я стянула с себя валенки. Вода мгновенно пропитала носки. В эфире линии ритуального рисунка едва заметно мерцали, и я легко нашла его центр, опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями.
— Возвращайся…
— Воля превыше человеческих чувств. Превыше боли… превыше телесных привычек… превыше животных страхов… низшие люди не покидают пределов своей механической природы, потому что скованы ею, подчинены ей, но тот, кто желает искать истины…
— Жжётся…
— Не бывает учения без боли. Не бывает открытия без отчаяния, не бывает приобретения без потери. Это всего лишь ляпис, Наташа. А переход к новой форме бытия есть символическая смерть. Разрушая границы видимого плана, мы пишем завещание и ложимся в могилу, чтобы подняться из неё обновлёнными.
— Так разве не дурная примета?..
— Воля превыше примет…
Я пробуждала линии одну за другой. Вода лилась — ледяная; от неё немели руки, а по ногам растеклось противоестественное вялое тепло, и тело казалось мягким, желейным, податливым. Я сама была частью этого холода, частью этой воды, частью этого рисунка.
Благословение. Воля. Первичные символы и композитный глиф. Пронизывающая Верх и Низ ртуть. Мунданные знаки, и прежде всего амальгамма. Седьмой градус и его отражение в восьмом. Всё красное…
Кровь с кончика носа капала в воду. В эфире я видела её чёрными каплями, размываемыми в едва ощутимую дымку.
Материальный предел. Вещественность. Корни. Источник.
Для меня знаки сияли. Звук бьющего из трубы потока был для меня песней дождя. А сама вода для меня перестала быть, стала прозрачной и чистой, будто слеза; она лилась лишь для того, чтобы смыть собой всю грязь, всё наносное, всю пыль времени, все тени чужих сомнений.
Она обнажала узор, придуманный сотни лет назад и запрещённый из пустого страха перед неведомым. Из страха перед силой, которая перевесит человеческую волю, которая превратит человека в свою марионетку и заразит его одержимостью.
Но разве не должна быть воля превыше всего иного?
— Воля превыше привязанностей. Превыше человеческих связей… превыше низменных чувств… превыше привычки к знакомому очагу… простые люди не умеют подняться выше простых эмоций, их головы спят, но тот, кто ступил на путь поиска истины…
«Это простое посвящение», — сказал мне Костя.
Его слова звенят в голове.
— Одно лишь служение становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Мы очищаем себя от слабостей, мы посвящаем себя Порядку. В чёрной темноте мы разводим пламя из всего, что было нам дорого, и предаём ему всякую связь, что привязывает к земле.
Как можно служить — без сердца?
— Воля превыше желаний…
Последняя из линий зажглась, и ритуальный круг вспыхнул. Если бы мои глаза были открыты, я могла бы ослепнуть от этого огня; но если бы мои глаза были открыты, я никогда не смогла бы увидеть света, потому что не могла бы резать волей эфир.
Я стояла на коленях. Глупое человеческое тело, слишком хрупкое для высоких энергий, не слушалось и болело. Каждое движение — огненная резь в ногах, каждый жест — оглушающий скрип в дрожащих пальцах, и по позвонкам растекался яд, а сердце колотилось так, словно желало пробить клетку рёбер.
Даже для служителя, поднявшегося на многие ступени, бывает опасно касаться таких сил. Как бы ни была сильна душа, пока мы живы, мы скованы своей природой, а чистый эфир низводит её к смыслам и размывает в ничто. Нужно уметь подчинить себе тело, подчинить себе разум, стать самой остриём мысли и не потерять себя в космосе, уйти в него — и вернуться.
Я умею. Меня учили.
И когда слепящий свет рассеялся и стал молочным сиянием, я медленно открыла глаза — и выдохнула в воду каждое чувство, что пьянило моё сердце.
— Воля превыше соблазнов. Превыше желания невозможного… превыше стремлений и гордыни… превыше жажды власти… грешные люди не могут примирить то, чего они хотят, с тем, что назначено им Планом, они ослеплены своими страстями, они не знают своих границ и смеют ставить себя вровень с Богом, не понимая цены. Но тот, кто желает искать истины…
— Я читала этот Урок, магистр Андрей.
— Принято думать, будто тот, кто не прошёл посвящение, провалил последнее своё испытание. Это великая ложь, Наташа. Настоящее испытание, единственное подлинное испытание, начинается тогда, когда кончается сила. Оно продолжается всю жизнь… Хороший целитель знает цену каждому своему лечению, хороший инквизитор знает цену каждому чужому греху. Но только тот, кто сошёл со ступеней, знает цену себе. Сегодня ты поднимешься в башню, Наташа.
Я киваю. В северную башню не допускаются служители младше десятой ступени.
— Ложа Белого Пера знает силу ветра. Ты войдёшь в ритуальный круг, ты пробудишь знаки, ты нырнёшь в силу, которой тебе не дозволено владеть. И вернёшься.
— Воля превыше.
Не для того ли знание, чтобы им пользоваться? Не для того ли истина, чтобы однажды её постичь? Не для того ли сила — чтобы зачерпнуть её, выпить её до дна, стать её частью?
Не для того ли воля, чтобы совершить невозможное?
Эфир содрогался от шагов гостя. Он был всё ближе; он был очень, очень близко. Он стар, в нём память о сотнях смертей, в нём могущество столетних кедров и спящей под снегом земли.
Он войдёт в Дивноводное и сотрёт его своей силой.
Так будет — если только моей силы не будет больше.
Серебро стекло с меня ручьями, вмешалось в воду — и зажглось. Вода сияла, вода горела огнями, в ней цветные пятна мешались и становились узорами, и магия текла в неё из глубины, магия наполняла каждую каплю.
Бьющая из трубы струя застыла хрусталём, будто время остановилось. Блики рассыпались по стенам и стали тысячей отражений. Всплеск; на водной глади мелькнул плавник; сверкающая рыба коснулась моего колена; тело вдруг вспомнило, что живо, — и тогда в него хлынула сила.
* * *
— Она сумасшедшая, — шамкала старуха, крепко прижимающая к себе курицу. — Кто вообще станет в это верить? Такая чушь! Тут ещё мамаша моя жила, и с самого её детства ни одного плохого гостя не было в Дивноводном! Как у Бога за пазухой живём!
— А Масловы-то уехали…
— Масловы! Скажете тоже! Масловы! Танечке дай только чего-нибудь испугаться, она ж нервозная, а Стасик только и делает, что ей поддакивает. Тьфу!..
— Я думаю, это неслучайно всё. Ещё Лыткин этот приехал. Ты представляешь, что в газетах понапишут?
— Да ничего не понапишут, потому что нет никакого гостя!
— А этот понапишет, будто был! Продажные писаки, им лишь бы какую чушь раздуть в сенсацию. В газетах всё одно враньё пишут. И про нас сочинят тоже. Он про Женю ходил спрашивал, а фантазия-то больная, вот и выдумает, что…
— Тс-с.
— Ма-а-ам, а Соня сказала…
— Соня — дура.
— Но она сказала…
— Ка-атька! Катька, стой! Ты чего, тоже намылилась?! Тьфу, лишь бы паниковать зазря!
— Я тебе говорю, они про нас наврут всякого, и летом никто не приедет. Придётся в Водопойное идти на фабрику, и всё из-за этой тревожной суки!
— Так служительница…
— Да мало ли что ей там примерещилось!
— Ну не совсем же примерещилось…
— Мозгов нет, вот и не понимает!
«Можно бы ударить серебром, — лениво подумала я. — Это быстро пробуждает в простых людях почтение…»
Я шла по дороге, но не могла сказать с уверенностью, что касаюсь земли. Сила бурлила во мне; горящая вода тянулась за мной потёками. Кровь из носа бежала по подбородку и шее и стала заплывшим пятном на мокром свитере.
Мне больше не было холодно.
Я видела людей, глядящих на меня во все глаза из-за забора — как только никто не вывернул шею! — и вместе с тем видела Дивноводное с высоты. Рассыпанные среди кедров дома, ровные квадраты дачной части, кривые улочки и разномастные заборы зимней. Колонки, собачьи будки, машины. Скачущий по дороге синий заяц. Белое кольцо вокруг кладбища, пульсирующая точка там, где я оставила Веру Павловну, встревоженные люди, плещущиеся в эфире сомнения, металлический блеск обнажённого оружия.
Кровь всё текла и текла. Вода на коже светилась. На моих руках блестела серебром рыбья чешуя.
— Ты говорила, приедут инквизиторы? — хриплым шёпотом сказал кто-то.
— Да уж приедут.
— Пусть едут, Боже милостивый…
— А они скрутят?.. Её-то?!
— Пойдём-ка отсюда.
«Вы все останетесь живы, — щедро подумала я. — Вы увидите сильнейшего из гостей и останетесь живы. Что мне до ваших страхов? И благодарность мне не нужна. Я делаю это не из гордыни…»
Скрипели затворяемые ставни. Пробуксовала, а потом вылетела на дорогу машина. Пыхтел трактор — надо же, они действительно пригнали трактор.
«Какие они смешные, эти люди!»
Когда видишь сразу всё и отовсюду, легко найти, где местные «воители» устроили свой пост. Их было четверо, они выбрали лысый пригорок чуть в отдалении от домов, в самом конце чьего-то глубокого огорода. Впереди были кедры и чистый снег, по ветвям скакала белка; мужчины укрепили утопающий в сугробе сарай парой металлических листов, устроили лёжку с винтовкой, притащили термосы.
Я шла к ним сквозь целину, не оставляя следов.
— Левее, — сказала я дружелюбно.
Они дёрнулись, самый молодой подскочил на месте, все вытаращили глаза.
«Такие смешные люди, — подумала я с умилением. — Будет нехорошо, если они умрут».
— Гость там, — я махнула рукой и с отстранённым удивлением проследила за чешуйками, сорвавшимися с пальцев. — Он выйдет к нам через пять-десять минут. Я ударю его первой.
— Как оно… — участковый нервно облизнул губы. — Как оно выглядит?
— Как гость. — Я безразлично пожала плечами. — Может быть, он вырастил себе тело из корней и дёрна, может быть, захватил человеческое, может быть, не получил никакого и будет полупрозрачным пятном.
Кто-то громко сглотнул. Все они старались держаться от меня подальше.
— Я ударю его первой. Если он упадёт сразу, я подойду ближе… в меня стрелять не нужно. Если же он будет сопротивляться, ваша задача стрелять куда-нибудь в ту сторону.
— В голову? — деловито уточнил мужик. Кажется, это был Михаил, он приносил мне кошку.
— Это не важно. Любая пуля есть намерение… не имеет значения, попадёт ли она в цель.
— Но лучше в голову?
— Как хотите.
Мужчина деловито поправил ружьё и будто бы невзначай отошёл от меня ещё на шаг.
Гость скользил к нам среди снегов. Мне не нужно было даже закрывать глаза, чтобы его чувствовать. Для меня он был похож на огонёк, оторвавшийся от фитиля свечи и теперь блуждающий среди кедров сам по себе; он летел легко, кое-где петляя между деревьями, он двигался к начинающейся в сотне метров от нас улице Крайней, и я смотрела прямо на него, а он…
Я не знала, куда он смотрел.
Огонь горел ярко, ровно. В нём было столько силы, что даже теперь я робела перед ним. Такой огонь нельзя погасить, даже если ты и есть вся дивная вода благословенной земли — но такой огонь можно сдержать, направить, вернуть его обратно в глубину старого леса, погрузить в сон и убедиться, что он не скоро проснётся вновь.
Тогда никто из этих людей не умрёт. И я не умру тоже.
— Меньше минуты, — сказала я людям.
Защёлкало, зашуршало. Я позвала силу, и она послушно собралась у меня в руках, втянулась в тело из грязных луж под ногами, стала горящим серебряным солнцем. Гость был всё ближе. Ещё три удара сердца…
Два…
Один…
Из тени кедров вышел человек. Я узнала его мгновенно.
Внутри лопнула струна — и сила в моих руках взорвалась.
Конец первой части