Глава 8

– Ну, здравствуй, милая, – сказал знакомый голос. – Давно не виделись.

Я открыла глаза в библиотеке, лёжа на широкой мягкой кушетке:

– Привет, Мозг… рада тебя видеть. Я умерла или ещё в процессе?

– Тьфу на тебя, глупая! Умерла… Да только попробуй! Не смей даже думать об этом, а то я тебе… – и погрозил пальцем.

– И что ты мне сделаешь? – я улыбалась во весь рот. – Ты же живёшь в моей голове, и я сама сейчас нахожусь в своей голове, хотя до сих пор не понимаю, как это возможно.

– Придумаю что-нибудь, не сомневайся.

– Ты придумаешь! Ты – мозг, ты умный!

Мозговой сидел рядом в привычном образе пожилого профессора, в любимом бархатном халате и с непонятно зачем ему нужным, дурацким моноклем в глазу. Он держал меня за руку и ласково поглаживал:

– Как ты себя чувствуешь?

– Вроде хорошо, – я поднесла ладони к глазам.

Воспаления не было, остались только закрывшиеся ранки, чистые и сухие. Сжав несколько раз кулаки, я убедилась, что всё в порядке. Боли нет, и через какое-то время останутся только шрамы.

– Да… – я невесело усмехнулась. – Если и дальше так пойдёт, то скоро на мне живого места не останется, одни рубцы… Превращусь в какого-то монстра.

Профессор засмеялся:

– Не превратишься. Да и всё это такие мелочи!

– Ага, мелочи! А замуж как выходить? Кто ж меня такую страхолюдину возьмёт?!

У профессора выпал монокль:

– Замуж?!

– А вдруг?! – я округлила глаза и приподнялась на локтях. – Если дома, на Земле у меня был плачевный опыт, то, кто знает, может, здесь что-то получится?!

Ответом стал гомерический хохот. Мозговой, качаясь в стороны, смеялся, роняя слёзы.

– И что такого забавного я сказала? – и дёрнула его за рукав. – Хватит ржать уже, в моей голове всё-таки сидишь.

– Но в моей би… би… библиотеке, – он продолжал хохотать. – Ох, Кари, девочка моя, с тобой не соскучишься! – и он интеллигентно промокнул глаза белоснежным платком, который вынул из кармана.

– Только-только в себя пришла, чуть богу душу не отдала, а уже замуж… Потрясающе! – он никак не мог успокоиться.

– Да ладно! – я отмахнулась. – Я пошутила! Какая из меня жена… Я здесь никто и звать меня никак: без роду без племени, нищенка-бродяжка. Детей иметь не могу, кому я нужна… Просто ты сидел с таким торжественно-похоронным видом, что захотелось тебя рассмешить. А говоря серьёзно… – голос охрип, – если и выходить замуж, то дома, или не выходить, но тоже дома. Я хочу домой, понимаешь? Я чужая здесь, тут всё дико и непонятно для меня, другой мир, совсем другой…

Профессор вздохнул и, притянув к себе, обнял. Я уткнулась в мягкий халат и заплакала. Он гладил меня по голове, как я недавно Мышонка, и тихо шептал:

– Я всё понимаю, всё. Гораздо больше, чем ты думаешь, но пока ничем не могу помочь. Нет никакой информации о том, как выбраться отсюда. Однако она где-то есть, должна быть, я уверен. Быть не может, чтобы не нашлось решение рано или поздно. И мы его найдём обязательно! Будем искать и думать! Думать и искать!

– Ты же будешь помогать, правда? – я ещё хлюпала носом.

– Конечно, дорогая… Конечно, буду… Я с тобой, всегда с тобой, успокойся.

От Мозгового исходил какой-то очень странный, едва уловимый запах. Что-то знакомое было в этом аромате, но в то же время я не могла подобрать никаких ассоциаций, кроме того, что он мне очень нравился. Было в нём что-то волнующее, притягательное и какое-то… родное, что ли. Я сделала глубокий вдох, а потом спохватилась: «Прямо как Карелл… заразилась его нюхачеством». И отодвинулась от профессора. Он прищурился и спросил:

– Ну, что? Всё в порядке?

– Да, в порядке, спасибо.

– Не за что. А теперь тебе пора!

– Куда пора?

– Как куда? Жить! – и щёлкнул меня по носу. От неожиданности я вздрогнула… и проснулась.

Я ехала. Точнее, не я, а повозка или кибитка, в которой я лежала. Вокруг ясный день, а на ветру слегка хлопает толстая светлая ткань, покрывающая деревянный каркас; на натянутых шпагатах висит одежда и какие-то тряпки, приятно пахнет сушёными травами и топлёным молоком. Я привстала и огляделась. Моё ложе представляло собой самую настоящую раскладушку на одного человека. Спальная часть состояла из густой сетки и деревянного основания, а не из более привычного для меня алюминиевого. Толстый матрас, застеленный чистой простынёй, на котором я и почивала, подушка и лоскутное одеяло также имелись. Приподняв его, я убедилась, что лежу, слава богу, не голая, а в той же самой одежде.

Я бухнулась обратно. Как же хорошо! Постель! Мерное покачивание этого домика на колёсах успокоило окончательно. Я продолжила осмотр. Вдоль дощатых стенок стоит несколько сундуков, под самой крышей висят венички сушёных трав, а с двух сторон как бы окошки, закрытые той же тканью, внизу только завязки болтаются.

Я повернула голову назад, вернее, вперёд по ходу движения, лежала-то я головой к передней части, которую тянули лошади. «Дать знать, что уже проснулась, или поваляться ещё? – прикидывала я. – Нет, поваляюсь. Так хорошо и комфортно давно не было, а то всё ветки, лесная подстилка, земля или тюфяки с соломой. А тут прямо королевское ложе! Нет, не буду вставать!»

Рассмотрев ещё раз свои порезы, я убедилась, что всё как и было в библиотеке у Мозгового: длинные тонкие ранки, уже почти зажившие и покрытые корочкой, и никакой боли. «Очень странно! Заросло как на собаке. Сколько же я была в отключке? Значит, опять повезло. Меня не бросили, возможно, подлечили и взяли с собой. Складывается впечатление, что бережёт меня Окатан, помогает… Бред, конечно, но… Пусть и дальше бережёт, хочется в это верить».

Ещё какое-то время я спокойно лежала и наслаждалась запахами, дневным светом, тихим свистом возницы, скрипом колёс. Но вскоре откинулся угол полотна и внутрь заглянуло лицо. Это была девочка-подросток, лет двенадцати-тринадцати, с чёрной толстой косой, перекинутой через плечо. Персиковая кожа, раскосые миндалевидные глаза, брови вразлёт. «Боже, какая прелесть! – успела я подумать. – И она ещё подросток!»

Девочка глянула на меня и, заметив, что я тоже смотрю на неё, сверкнула белоснежной улыбкой и завопила куда-то в сторону:

– Мама! Мама! Она очнулась! Мама! Сюда!

Послышались голоса, окрики, топот ног и кибитка остановилась. В неё запрыгнула та самая женщина, которую я запомнила. На руках она держала чистого, умытого и переодетого Мышонка. Мальчик, завидев меня, заулыбался и протянул ручонки. Быстро передав его девочке, женщина упала на колени возле раскладушки и, схватив меня в охапку, принялась обнимать и целовать, повторяя слова и заливая меня слезами:

– Спасибо! Спасибо тебе! Спасибо! Ты спасла его! Ты вернула мне моего мальчика! Спасибо тебе! Спасибо! Мой Натри вернулся! Хранитель и боги вернули его! Я молилась! Я просила! Спасибо!

Она начала рыдать, а я совсем обалдела от таких эмоций и просто радовалась, что всё хорошо, что всё получилось, малыш дома, в безопасности, и его семья нашлась таким чудесным образом. Да и со мной порядок: ну прибавилось несколько новых шрамов, не беда, мне ж не замуж выходить, уже начинаю привыкать.

Рядом раздался конский топот, потом тяжёлые шаги и к нам вошёл, пригнувшись, высокий коренастый мужчина весьма приятной наружности. На нём была тёмная рубашка с широкими рукавами, чёрные штаны, заправленные в высокие сапоги, и жилет с серебристой вышивкой. Мужчина присел рядом и улыбнулся, глядя на меня. Сразу же стало понятно, что это отец Мышонка, у мальчика его улыбка, точь-в-точь. Он просто сидел и смотрел. И я смотрела. Так мы и рассматривали друг друга: он – меня, а я – его.

Через несколько минут он повернулся вполоборота к утирающей слёзы женщине удивительной красоты и произнёс таким приятным бархатно-вибрирующим баритоном, что у меня по всему телу мурашки побежали:

– Ну, хватит, Хейа, хватит рыдать! Радоваться надо! Счастье в семью вернулось, а ты слёзы льёшь. И так уже все глаза выплакала, – он ласково обнял её и погладил по спине.

– Я всё… не буду… больше… не буду, – женщина ещё всхлипывала. – Это я от радости.

Она промокнула лицо платком и в четыре глаза они уставились на меня.

– Ну, что… – хлопнув ладонями по коленям, произнёс отец Мышонка. – Будем знакомиться со спасительницей нашего неугомонного ребёнка.

Я кивнула.

– Меня зовут Гайлан Одер Давен эн Видар, – и он поклонился, – но можно просто Гай.

Я ответила неловким судорожным кивком, не привыкла как-то кланяться ещё. Он продолжил:

– Как вы уже, наверно, догадались, это моя жена, Хейа, а это… – и махнул в сторону, где на сундуке тихонько сидела девочка с мальчиком на руках, – наши младшие дети, Айра и Натри. Старший наш сын уехал вперёд смотреть место для стоянки, он скоро вернётся. А кто вы, уважаемая эрдана?

Я только хлопала глазами по старой привычке и соображала: «А что говорить-то? И как?! Я же говорить толком ещё не умею! И что такое «эрдана»?! Это титул, национальность, обращение или название кого-то?! Значение не понятно, и это слово раньше я никогда не слышала». В голове шпаргалкой прошептали: «"Эрдана" – это уважительное обращение к женщине, как в твоём мире «мадам», «сударыня» и так далее». «Спасибо, выручил», – мысленно отозвалась я.

Склонив голову в лёгком поклоне и приложив ладонь к груди, я произнесла:

– Карина.

– Это ваше имя?

– Да.

– А дальше? Имена матери, отца и рода можно узнать? Если это, конечно, не тайна?

Я опустила глаза, будто в смущении, а на самом деле лихорадочно думала: «Мне что, им фамилию и отчество сказать? Или как? Как здесь принято называться? Мозговой, помоги! Я не знаю, что делать!» Поступил ответ: «Сиди и молчи! Можешь ещё уголок одеяла в руках потеребить. Пусть увидят, что ты не хочешь полностью себя называть, а дальше посмотрим». Так я и сделала. Гай ещё подождал немного и переспросил:

– Та-а-ак… Говорить своё имя полностью не хотите?

Я опять кивнула. Тогда мужчина слегка нахмурился и, наклонившись поближе, тихо произнёс:

– Ваши родные умерли или погибли раньше срока, и вы не хотите сами попасть к Хранителю вслед за ними, – он пристально смотрел на меня, – поэтому не называетесь полным именем?

В голове раздалось: «Говори да!»

Я ответила:

– Да… – И заметила, как они с женой расслабились, но последовали другие вопросы:

– Значит, вы с Севера, эрдана Карина? И волосы у вас обрезаны в знак траура?

Тут я уже сама догадалась:

– Да.

– Я всё понимаю и очень сочувствую вашему горю, эрдана, – он вздохнул и опять поклонился. – Вы спасли и вернули нашего сына, которого мы отчаялись найти и посчитали погибшим. Поэтому хочу предложить вам наше гостеприимство: одежду, еду и всё другое, что будет в наших силах и возможностях.

Гай улыбнулся своей солнечной улыбкой и протянул мне руку. Облегчённо выдохнув, я её пожала.

– А куда вы направлялись, эрдана Карина, можно узнать? – спросила Хейа.

– Латрас, – ответила я.

– К кому-то из родственников или друзей, кто мог бы вас приютить, раз вы остались одна?

– Да.

Гай и Хейа переглянулись. Я видела, что они немного смущены и хотят мне что-то сказать:

– Дело в том, что… – Гай замялся, – мы движемся сейчас в другую сторону и в Латрасе будем нескоро. Но если вы спешите, то мы дадим вам одну из наших лошадей, припасы на дорогу, одежду и всё, что ни попросите. И вы сможете продолжить путь.

Я продолжала вопросительно смотреть и усиленно искала слова, чтобы спросить: когда это нескоро? Но, видно, Хейа догадалась о ходе моих мыслей и объяснила вместо мужа:

– Сейчас мы движемся на запад, к Маргосу, на большую ярмарку, потом поедем в Банкор на праздник урожая, а оттуда, вдоль побережья, двинемся к Латрасу, чтобы переждать там зиму. Если вы останетесь с нами, то прибудете в Латрас в начале зимы примерно через четыре месяца.

Эта удивительно красивая женщина, на которую были так похожи её дети, взяла мои руки и, поглаживая, попросила:

– Оставайтесь с нами на это время, эрдана Карина. Вы так слабы, худы и измучены… вы пять дней были без сознания. Мы боялись, что вы уже не очнётесь, и ничем не могли помочь, просто ждали. Я никуда вас не пущу. А с нашим караваном вы попадёте в Латрас, только позже. Оставайтесь! Я вас прошу!

Глаза её опять стали влажными. Ну как я могла отказаться! Тем более, когда всё так удачно сложилось. Я сжала её руки и радостно закивала.