33. Алиса

— Наябедничала, да? Не по-пацански, Лютик, — предъявляет мне Артём насмешливым полушепотом, почти касаясь губами губ.

Его горячее дыхание оседает на влажной, холодной коже моего лица, и это самая невинная деталь из вала обрушившихся на меня, будоражащих до дрожи деталей.

Их так много, что в ушах оглушающе шумит, и я больше ориентируюсь на движение губ Артёма, чем на будто с Луны долетающие слова.

Потому что он прижимает меня к себе, обняв очень крепко, и наши тела будто спаиваются под водой, превращаясь в одно. Потому что мои ладони лежат на его плечах, покрытых мурашками, как и мои предплечья. И эти мурашки не от того, что мне холодно. Потому что у него такое тягучее выражение во взгляде, прикованному к моему лицу. И потому, что я чувствую животом, что он возбужден.

Мне хочется нервно пошутить, что ему стоило бы провериться, ведь по моим наблюдениям, он вообще всё время в таком состоянии, но я не могу произнести это вслух. В горле ком… И от мысли, что это вряд ли дисфункция, а все-таки вполне очевидная реакция именно на меня, лицо жарко вспыхивает, а ресницы начинают трепетать.

Рядом с нами плавают другие ребята, смеются, шумят. Но ощущение, что это очень интимный момент, и он только между нами, захватывает полностью. Тревожит. Заставляет растеряться. Я не знаю, как относиться к собственной реакции на Базова. И путаюсь, стОит ли с ней бороться. Когда Артём так близко, я забываю, что именно мне в нём не нравится…

Но он, как обычно, всегда рад напомнить!

— Эй, цветочек, оправдания будут? — усмехается вальяжно этот наглый тип и, пользуясь моим временным помутнением, бесцеремонно опускает одну руку мне прямо под задницу, рывком подсаживая на себя и настойчиво предлагая обвить его ногами.

От неожиданности я буквально взвиваюсь, потому что его пятерня оказывается у меня прямо на промежности, прикрытой лишь мокрой ластовицей купальника, а пальцы расталкивают в разные стороны бедра.

— Хорош меня лапать! — бью кулаком Тёму в грудь и пытаюсь выкрутиться.

Бесполезно, крепко держит другой рукой за талию, разве что лапу с моей попы убирает и лишь придерживает левое бедро. Рефлекторно ногами я его талию все-таки обвила…

— Тш-ш-ш, просто так стоять удобней… — тыкается носом мне около виска и, кажется, шумно втягивает воздух, — Ну так что там с Янычем? Предательница… — отклоняется и снова смотрит то на мой рот, то в глаза.

— М-м-м… — невольно облизываю губы, которые жжет и покалывает от его поедающего тёмного взгляда, — Это ты меня спрашиваешь, Тём? Разве не ты вчера в ангаре наплел ему, что у нас ничего такого. Так, просто тра…

— Повтори, — перебивает хрипло, залипая на мои губы.

— Что? — теряюсь.

— Твоё "Тём", — поднимает взгляд, поддернутый поволокой, к моим глазам и едва заметно улыбается, вздернув один уголок рта, — Ты меня так ещё не называла, мило звучит. Почти эротика.

— Дурак… — бормочу смущенно и сама не отдаю себе отчёт, как крепче обвиваю его шею руками. Перевожу тему, продолжая говорить про Наумова, хотя голос будто становится слабее, ломаясь на звуках, — Он меня спросил, и я не знала, как выкрутиться…Хотя могла и наябедничать, как ты говоришь. Чтобы тогда было с твоей практикой? Он сказал, что и диплом ты тоже пишешь у него. Так что, Тём, — делаю ударение на его имени, расплываясь в улыбке, — Получается, ты блефуешь и ничего, что испортит отношения с Наумовым, выкладывать не будешь, так?

Он с секунду молчит, перестав криво улыбаться, по впалым щекам прокатываются желваки.

— Зависит от наших отношений с тобой, Алиса.

— Нет у нас отношений, во-первых, и не верю, что так себе подгадишь, во-вторых, — фыркаю, но насмешка обрывается и тонким отголоском повисает в воздухе под его тяжелым взглядом исподлобья.

Между нами неуловимо что-то меняется. Будто осязаемая точка в разговоре повисает, и теперь не до слов. Артем ведет пальцами по моему позвоночнику, и я нервно передергиваю плечами. Вторая его рука на моей пояснице сжимает крепче, и по телу в ответ электрическим разрядом проходит легкая трепетная волна с привкусом желании и паники одновременно.

Пытаюсь отстраниться, хоть ноги с его бедер убрать, но не могу. Внизу живота уже давно раскалено все и отяжелело, но я все это время просто блокировала эти ощущения, тайно нежась в них, а теперь они вдруг лавиной обрушиваются на меня.

— Пошли сейчас в палатку, — наклоняясь, шепчет Артём мне в самое ухо, будто случайно задевая губами чувствительную мочку.

— Это фарс, ты не выложишь, — слабо возражаю, прикрывая глаза.

И сама себе не верю. А Артем и вовсе игнорирует мои слова.

— Давай сейчас, на хрен нам в эту мафию играть? Десять минут и всё, да? Пошли.

И, не дожидаясь ответа, поворачивает к берегу прямо со мной на руках. Какая-то покорная слабость разливается по кровотоку, туманит мозг. В голове столько мыслей крутится, что именно я могу возразить, но ни одну из них толком поймать не выходит.

— А как же Куницына?! — вспоминаю об Аньке только, когда Артём отпускает меня, потому что воды нам уже по пояс, а волны бьют сильней.

— Не понял, — сдвигает брови и крепко перехватывает мою руку, ведя к берегу.

— Разве вы с ней не… — запинаюсь, потому что язык вдруг не поворачивается это вслух произнести.

— У них там что-то с Мотом, — отмахивается от меня Артём, даже не оборачиваясь.

— Уже с Мотом? У вас что? Конвейер? — язвлю я, пытаясь за едким тоном скрыть плохо контролируемую ревность.

Нет, не ревность, меня просто задело, но…чёрт!

— Опять не понял… Да и плевать, — рассеянно бормочет Артем будто сам себе и вообще не облегчая мои страдания. Вместо этого оборачивается и громко орёт на весь берег, сделав рупором ладонь, — Перваки! Все на берег к костру! Наумов сказал!

Ребята вокруг оживляются, подплывают к пляжу. Мы с Тёмой тем временем уже выходим из воды.

— А нам разве не надо к костру? — оглядываюсь на общую площадку с робкой надеждой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мне так нервно идти с ним, я настолько уже не доверяю сама себе, что мне малодушно хочется этот момент оттянуть, хотя избежать его совсем я уже тоже не готова.

Стыдно признаться, но я хочу к нему в палатку. Хочу…И от ладони, которую он крепко зажимает в своей, горячей и крепкой, по всему телу чувственные токи бегут.

— Без нас разберутся, пошли, — нетерпеливо утягивает меня в темноту Артем, решая за нас двоих.

***

От побережья до палаточного лагеря минут пятнадцать, и это, кажется, самая длинная четверть часа в моей жизни. Артём так и не выпустил мою руку из своей. И, если, когда мы поднимались по широким выдолбленным в породе ступенькам на плато, в этом был какой-то практический смысл, то в степи, на узкой тропинке, подсвеченной уже лишь зарождающимися звездами на глубоком темно-сером небе, в этом нет никакого смысла, кроме одного.

Касаться.

Меня всю парализует от этого постоянного, такого требовательного касания. Ладонь нагрелась и вспотела, мышцы напряглись. Я попыталась было вырвать руку, когда мы поднялись, но Артём не дал, а только усугубил всё, переплетя наши пальцы. А я почему-то не стала возражать вслух.

Мы вообще всю дорогу молчим. И это не то лёгкое молчание, о котором пишут в книгах. Мол, вам легко и хорошо друг с другом, и слова не нужны. Нет.

Меня буквально размазывает напряженной вибрирующей тишиной между нами, заставляющей во сто крат ярче воспринимать каждый невербальный сигнал, который можно бы было скрыть за ничего не значащей болтовней.

Каждый наш шаг ломким эхом отдается в груди, шуршащий гравий, мнущаяся трава, общее шумное вразнобой дыхание, окутывающее тепло чужого тела, прохлада соленого ветра, запахи, отравляющие лёгкие, переплетённые пальцы, рука в руке…

Я кошусь на профиль Артёма, такой неожиданно серьёзный и резкий в сгущающихся сумерках, и мне до дрожи хочется про него что-нибудь узнать.

Но не покидает ощущение, что вот так, просто молча идя рядом, я узнаю гораздо больше. Во рту пересыхает от желания сбить градус напряжения и начать нести какую— нибудь чушь, лишь бы заполнить словами пространство вокруг. Но мне страшно разрушить это тягучее ощущение оголенного нерва. Его сложно выдерживать, но оно стОит того.

В лагере пусто, все на пляже. Черные, не подсвеченные палатки на поляне как инопланетные гигантские грибы. Только сейчас отпустив мою руку, Артем, присев, вжикает молнией и отбрасывает полог своего временного жилища. Залезает первым, чтобы включить подвешенный к низкому куполу походный фонарь.

— Алис, — его голос требовательный и заметно глухой, словно во рту во время нашей прогулки пересохло не только у меня.

Делаю глубокий вдох, будто собираюсь нырнуть на неизведанную глубину, и лезу следом.