Глава 21. Химба и Катя

Катя

Но моя защита кажется глупой. Представители африканского племени сразу понимают, что моему боссу нужна помощь.

— Ай хелп. Хелп, — говорит главнокомандующий их поискового отряда.

Именно этих слов я ждала все это время. Помощь нужна, просто необходима мне и этому невыносимому, бледному, измученному болью мужчине. Я показываю на руку и на его грудь, демонстрируя, что тому очень больно. Словно в подтверждение моих знаков Борис начинает мычать и стонать сквозь зубы. От этой еле сдерживаемой боли мне становится невыносимо обидно, страшно, жутко. Не представляю, как молоденькие медсестры выносили раненных из — под обстрела во время войны, потому что сейчас я смотрю на сильного, смелого мужчину, находящегося в бреду и не могу сдержать дрожи в пальцах.

Мужчины — туземцы достают из-под пассажирской лавки палки, обтянутые тканью, резво разбирают их, выстраивая, как обычно собирают палатки, и к моему изумлению, в самолете появляются настоящие носилки.

В это время женщина осторожно подходит к Борису и внимательно разглядывает его. Мне не очень нравится это, как будто она примеривает его на себя: легонько трогает мужскую щеку, прикладывает свою руку к его, словно сверяя размер.

Какие-то собственнические, хищные чувства вдруг просыпаются во мне, и я сажусь возле Бориса на колени, огладив его по голове, как кота. Туземка резко разворачивается, от чего ее смешные рыжие дреды с пушистыми кляксами на концах взметаются в разные стороны, и выходит из самолета. Гляжу в иллюминатор и вижу: далеко она не ушла и сейчас стоит у входа в самолёт.

Мужчины, взяв Бориса за руки и ноги, перетаскивают его в носилки, и Пак стонет, тихо, но душераздирающе. Они выносят, аккуратно передвигаясь, свою ношу на свежий воздух и Боря замолкает, как будто здесь, под светом тысячи тысяч ярких звездных огней его боль притупляется.

Я хватаю наши вещи: свой рюкзак вешаю на спину, а рюкзак Пака — спереди, для равновесия. Сначала меня немного ведет то в одну, то в другую сторону, но я держусь и смотрю прямо. Наконец, центр тяжести найден, и я могу двигаться вперед, что и делаю: плетусь вслед за нашей муравьиной процессией.

Мысли роятся в голове, запинаясь друг о друга, мне все время кажется, что мы поступаем неправильно, отдаляясь от самолета в неизвестном направлении, но тут же накатывают совершенно другие: люди должны помочь.

Сколько еще нам ждать помощи от города? Может быть, пришлось бы проторчать тут двое суток, а за это время кто знает, что случилось бы с Борей. При мысли о нем внутри снова все сжимается. Не думала, что когда-нибудь буду испытывать к своему новому боссу такие чувства — желания защитить, поддержать, помочь.

Светает. Становится холоднее, даже ощущается какой-то незначительный ветер, который бьет песчинками по голым ногам. Впереди Боря роняет с носилок свою руку, и я смотрю на нее не отрываясь. Мы идем так долго, при этом ни разу не остановившись, и я думаю уже, что прошел не один год с нашего пешего паломничества к месту жительства неизвестного племени.

Борис — спаситель — Эдуардович, обещаю: как только ты очнешься, я тут же попрошу у тебя прощения за свое поведение во дворце торжеств, за свои слова во время полета и за все свои негативные мысли!

Солнце встает медленно, поднимаясь из — за барханов песков. Легкий прохладный ветерок пропал, и я чувствую, что становится жарче. Пот градом льет со лба по лицу, по спине, футболка намокла и юбка, думаю, тоже. Песок везде, даже скрипит на зубах. Думаю, если мы не доберемся в скором времени до жилищ представителей этого странного африканского племени, то изжаримся, как яйцо в песке, за минуту.

Но только я это подумала, как впереди, прямо перед встающим диском солнца, начинают выплывать призрачные, дрожащие от нагретого песка, дома. То, что это не ошибка, не мираж, точно: к нам подбегают люди, точно такие же, как мои провожатые, и приветливо улыбаются. Женщины гладят мои руки, мужчины стоят поодаль, напряженно всматриваясь, видимо, оценивая угрозу.

Я замираю. Все женщины — точная копия той, что пришла к самолету: их кожа не коричневая, она отдает рыжиной, на голове — дреды, и при свете солнечного дня видно, что сплетены они из рыжей глины. На кончиках — начесанные черные пушки волос, похожие на меховые помпоны. Издалека кажется, что это корни деревьев или щупальца огромных осьминогов.

Женщины, как и мужчины, полностью нагие, из одежды на них — тканевые юбки-трусы. Женская половина племени намного наряднее мужской: на их шеях и груди красуются оригинальные бусы, сплетенные у каждой в своеобразном, изумительном узоре. Кто-то носит обычные круги, но у кого-то — сложная вязь, которая проходит под и над грудью.

Одна из женщин улыбнулась и я отпрянула. Несмотря на всю эту страшную ночь, я, оказывается, еще могу удивляться: нижние передние зубы у туземки выбиты. И только теперь замечаю, что эта деталь присуща всем женщинам племени. Только дети похожи на тех, что бегают у меня во дворе: такие же чумазые, непосредственные, свободные.

Вдруг от всей этой небольшой, но довольно необычной процессии отделяется один. На его голове рогами привязаны чьи-то кости. Он явно старшина этой колонии, потому что все окружившие нас люди разом притихли.

Мужчина поднял вверх руку, и я засмотрелась на него: крепкий, сильный, сбитый, жилистый. Глаза подведены черным карандашом и от этого кажутся глубже, мудрее, проницательнее.

Он подходит ко мне, и я не придумываю ничего лучше, как тоже поднять руку в таком же приветственном жесте, которым хочу обозначить мирные намерения.

— Химба! — говорит он.

Это я понимаю.

Хотя нет.

Я кладу руку себе на грудь и говорю:

— Катя!

Он смотрит долгим, протяжным, тягучим взглядом, от которого у меня по телу бегут мурашки. Кажется, старейшина племени обдумывает решение по поводу моей дальнейшей судьбы и сейчас будет вынесен вердикт.

Он обводит рукой все свое племя и говорит мне, глядя в глаза:

— Химба!

Вот теперь я понимаю. Это наименование их общины. Ну хоть с чем-то разобрались. Киваю понятливо. Потом скидываю рюкзаки со спины и груди. Показываю на Бориса, носилки которого на вытянутых руках держат туземцы.

— Помощь. Хелп, — ну и голос у меня! Таким только страшные фильмы озвучивать. Например, «Чужого».

Старейшина кивает. Ударяет себя по груди и повторяет за мной:

— Хелп.

Надеюсь, он понимает, что это значит!

Тут компания туземцев расступается, и носилки с Борисом несут вперед. Я, конечно же, подхватываю наши вещи и спешу, спотыкаясь, за ними, по пути утирая ладошкой лицо. Чувствую нереальное облегчение. Как ни крути, а когда вокруг тебя люди, свет солнечного дня и какое-то подобие дома впереди, все кажется не таким уж мрачным и страшным, как было поначалу.

Люди разбрелись по своим делам, только старейшина идет за нами след в след. И поэтому я оглядываюсь, осматриваюсь аккуратно, боясь быть застигнутой врасплох и неправильно понятой.

Кажется, что деревня химба не очень большая — всего несколько домов посреди пустыни. Постройки тоже очень, очень маленькие. Они сделаны из глины и каких-то неровных досок. Окон нет, только проемы дверей глазеют черными беззубыми ртами. На крышах — снопы травы, похожей на серое сено, что очень подходит под иллюстрацию сказки про трех поросят.

Наконец, возле одного из домов мы останавливаемся. Туземцы чуть наклоняют носилки, чтобы они протиснулись в узкий проем двери и заносят Бориса. Я пытаюсь сделать шаг за ним, чтобы не оставлять в одиночестве, но тут же чувствую, что кто-то держит меня за локоть. Оборачиваюсь резко, испуганно ойкаю.

— Хелп! — ударяет себя в грудь старейшина, словно ставит точку в нашем разговоре, отодвигает меня и проходит внутрь.

Только я пытаюсь пройти за ним, как наружу выходят два случайных носильщика, и я понимаю, что мне все равно не войти внутрь: они решительно настроены исполнять волю своего главаря.

Окееей. Значит, буду ждать здесь, у входа. Бросаю вещи на песок и сажусь сверху.

Солнце начинает припекать, кусать нежную кожу и становится довольно душно. Если это только начало дня, то не знаю, что будет со мной в полдень. Достаю из кармана рюкзака косынку, повязываю ее поверх растрепавшихся волос.

Сейчас мне остается только ждать.

Прислонившись к стене глиняного дома кого-то из трех поросят, закрываю глаза. Накопившиеся усталость, стресс толкают в забытье. Да и солнце светит прямо сквозь веки, так ярко, что перед глазами кружится цветная радуга, — не самое приятное ощущение, особенно после того, как совершишь такой длинный марш-бросок по пустыне, увязая в песке.

Вдруг становится темно. Свет пропал. Открываю глаза и вижу склонившегося надо мной вожака племени. Он, стоя прямо напротив меня, закрыл своей могучей спиной солнце и сейчас стоит, осматривая меня, покачивая головой с небольшими рогами, привязанными к макушке.

— Что? — слабо спрашиваю я потрескавшимися губами.

— Ю вайф, — он тычет в меня пальцем.

— Не понимаю, — отвечаю, чувствуя, что голова немного кружится от дороги.

— Ю вайф! — повторяет он, сверкнув своими черными насурьмленными глазами.

— Да, я вайф. Да, я жена, — понимаю, наконец его.

— Окей, — говорит он и потирает руки. Даже не знаю — бояться мне этого жеста или нет?