Глава 23. Мидея

Глава 23. Мидея

Город появляется не сразу. Сначала просто пятно на горизонте, серое, расплывчатое, как будто кто-то размазал уголь по мокрой бумаге. Я смотрю на него и не понимаю, что чувствую. Наверное, ничего. Или слишком много, чтобы разобрать.

Потом пятно становится больше, плотнее, и я начинаю различать отдельные детали. Сваи, вбитые в воду, облепленные ракушками и какой-то зеленью, скользкой, живой. Причалы, деревянные, тёмные от времени и воды. Крыши. Мачты. Трубы, из которых валит серый, тягучий дым, смешивается с туманом, и уже не понять, где небо, а где город.

Ветер бьёт в лицо, тёплый, влажный, пахнет рыбой, дымом и… жизнью. Чужой, бурлящей, громкой. Жизнью, в которой меня нет.

И я стою у поручня, вцепившись пальцами в мокрое дерево, и смотрю на этот город, и внутри меня что-то сжимается. Не страх. Не тоска. Может быть, просто понимание, что этот мир становится слишком реальным. Слишком настоящим. Что я здесь, и это не сон, не галлюцинация, не бред умирающего мозга. Это жизнь. Чужая, странная, но моя.

Пока моя.

Над головой кричат чайки. Я поднимаю лицо, смотрю на них: белые пятна на сером небе, кружатся, ныряют, дерутся за что-то. За еду. За жизнь. Как все здесь. Я смотрю на них и думаю о том, что они, наверное, чувствуют себя здесь как дома. Они родились в этом мире, они знают эти ветра, эти волны, эти крыши. А я – нет. Я здесь чужая. И всегда буду чужой, наверное.

Но эта мысль уже не режет так остро, как раньше. Она просто есть. Тёплая, тупая, где-то под рёбрами.

Город приближается. Слышу голоса. Кто-то торгуется, кто-то ругается, кто-то просто орёт, и все эти звуки смешиваются в один сплошной гул, который бьёт по ушам, заполняет голову, не даёт думать. И я не пытаюсь думать. Просто стою, смотрю, слушаю.

Потом вижу людей. Много людей. Они снуют по причалам, тащат ящики, мешки, бочки, что-то тяжёлое, громоздкое. Они кричат друг на друга, машут руками, смеются, и в этом всём есть что-то завораживающее. Живое. Настоящее.

Ну что, Катерина. Добро пожаловать в Мидею.

Корабль подходит к причалу. Слышу, как скрипят доски, как матросы перекликаются, как канаты с глухим стуком падают на дерево. Всё это уже привычно, почти родное. Странно, как быстро привыкаешь к этому скрипу, к этому запаху, к этому постоянному движению.

Команда выгружает товар. Ящики, бочки, тюки. Всё, что успели спасти с захваченного корабля. Пушки остаются на борту. Корвин распорядился, и никто не спорит. Я слышу его резкий, чёткий, властный голос. Он отдаёт приказы, и матросы подчиняются без лишних слов. Всё как всегда. Только теперь я не пленница. Теперь я просто... кто?

Я не знаю, кто я здесь. И это, наверное, самое странное.

Капитан подходит ко мне. Останавливается рядом, и я чувствую его присутствие, даже не поворачивая головы. Его аромат: море, порох, кожа. Я уже знаю этот запах, он стал для меня почти родным.

— Ты остаёшься на корабле, — говорит он. Голос низкий, без эмоций. — В каюте. Не выходи на берег.

Я поворачиваюсь к нему, смотрю в его усталое лицо, с тёмными кругами под глазами. Хочу сказать что-то резкое, колкое, чтобы показать, что я не позволю командовать собой. Но слова застревают, потому что я вижу его глаза. Серьёзные. Без игры.

— Почему? — спрашиваю и голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Потому что я не хочу, чтобы тебя украли, — отвечает он коротко. — Или убили. Здесь не место для женщин. Не таких, как ты.

Он не ждёт ответа. Разворачивается и уходит. Спускается по трапу, и я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в толпе. Смотрю и чувствую, как внутри поднимается что-то странное. Обида? Злость? Облегчение? Наверное, всё сразу.

Команда разбредается по порту: кто в таверны, кто по делам. Я слышу их смех, крики, пьяные голоса. И музыка из открытых дверей трактира: громкая, весёлая, с визгом и хлопками. Там, на берегу, жизнь кипит, бурлит, течёт. А я здесь. На корабле. Одна.

Почти одна.

Охрана осталась. Двое у трапа, двое у трюма. Там, внизу, Дориан. Я смотрю на люк и думаю о нём. Интересно, что он сейчас чувствует. Злость? Страх? Или просто безнадёжность, когда ты сидишь в темноте и не знаешь, что будет завтра? Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.

Но я не подхожу к люку. Не пытаюсь заговорить с охраной. Кто я такая, чтобы они меня пустили? Сама без пяти минут пленница была, и только лояльность капитана держит меня здесь. Нет. Не рискну. Я не дура.

Снова смотрю на берег. На смеющихся людей, на открытые двери таверны, на огни, которые зажигаются в окнах домов. И вдруг, совсем нежданно, чувствую ревность.

Горячую, колючую, как укус осы.

Куда он ушёл? Капитан. Он тоже там, среди этих людей, в этой грязи и шуме. И команду ветром сдуло понятно куда, к кому. А он? Тоже? К портовой шлюхе? Явно у него в каждом порту по постоянной подруге. Мужик же, давно в море, природа требует. А я не дала.

Черт.

Закусываю губу до боли и отворачиваюсь. Спрашивается, какого чёрта я вообще думаю об этом? Не всё ли равно, с кем он там? Он не мой. Я не его. Я просто пассажирка, которую он почему-то не продал. Пока.

Вхожу в каюту. Сажусь на край кровати. Тишина. Только вода плещется за бортом и крики чаек где-то далеко. Внутри пустота. Нет, не пустота. Что-то другое: вязкое, тягучее. Мне бы думать о доме, о том, что потеряла. А я здесь, сижу в пиратской каюте и ревную капитана.

Смешно. До слёз.

За окном вечереет, и в каюте становится темно. Зажигаю свечу. Сижу и смотрю на колеблющийся огонек, слушая своё дыхание. Ровное, глубокое. Живое.

И тут шаги. На палубе. Тяжёлые, мужские. Кто-то возвращается. Сердце стучит быстрее, и я не хочу признаваться себе, что жду его. Что я ждала его весь день, хотя говорила себе, что мне всё равно.

Дверь открывается.

Входит Корвин. Усталый, но довольный: на лице та лёгкая усмешка, которая появляется, когда всё идёт по плану. Я сижу на кровати, делаю вид, что читаю книгу, хотя в полумраке всё равно не вижу ни строчки. Не смотрю на него. Вообще не смотрю. Он мне не интересен.

— Примерь, — говорит он.

Я поднимаю голову. Корвин бросает на кровать узел: тёмная ткань, перевязанная бечёвкой. Смотрю на него, потом на него.

— Что это?

— Одежда. Не сказать что изысканно женская, но какая есть. С размером всё равно не угадаешь. Подгонишь под себя, ты умеешь.

Я развязываю узел. Пальцы чуть дрожат. Расправляю блузку: белую, тонкую, с кружевом на груди. Брюки тёмные, мягкие, из плотной ткани, приятной на ощупь.

Смотрю на всё это и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое. Он думал обо мне. Пока был там, на берегу, среди шума, криков, таверн и портовых шлюх, он думал о том, что мне нужна одежда. И он купил её. Для меня. Или украл.

— Спасибо, — говорю. Голос тихий, почти не слышно.

Он не отвечает. Стоит, смотрит. И в его взгляде что-то новое, чего я не видела раньше. Не усталость. Не холод. Что-то другое. Тёплое. Почти нежное.

Отвожу глаза. Под блузкой и брюками в узле натыкаюсь на кожу. Сапоги. Тёмные, мягкие, с невысоким голенищем. На подошве плотная ребристая подошва, чтобы не скользить. Протягиваю руку, провожу пальцами по голенищу. Он даже обувь купил. Додумался.

Сажусь на край кровати, поднимаю ногу и натягиваю сапог. Кожа обхватывает ступню плотно, почти влито. Жмёт чуть-чуть в подъёме, но это неважно. Разносится. Второй. Ступаю на пол, чувствую твёрдую подошву, надёжную, не холодную палубу, не грязь. Хорошо.

Встаю.

— Идём, — говорит он. — Я покажу тебе кое-что.

Поднимаю голову, встречаю его взгляд. В глазах серьёзность. Никакой игры.

— Куда?

— Увидишь.

Не спрашиваю больше. Выхожу за ним.

Ночной город. Мы выходим на берег, и запахи бьют в нос: горелый жир, рыба, дешёвый ром, помои. Грязь хлюпает под ногами холодная, липкая, скользкая. Но теперь я не жалуюсь. В обуви. Просто иду.

Корвин идёт впереди, я за ним, на шаг позади. Рядом. Но не вместе.

Узкие улочки, кривые, как старые зубы. Дома лепятся друг к другу, покосившиеся, с мокрыми от тумана стенами. Верхние этажи почти смыкаются над головой, и кажется, протяни руку, коснёшься сразу обеих сторон. С них свисает бельё, какие-то тряпки, верёвки. Где-то на карнизе сидит кошка, смотрит жёлтыми глазами, не мигает. Потом прыгает вниз и исчезает в темноте переулка.

Фонари висят на цепях, раскачиваются от ветра. Масляные, коптят, бросают жёлтые дрожащие круги на мокрые камни. Света почти нет, только пятна, пятна, в которых лица прохожих появляются на секунду и снова тонут в темноте. Я вижу их: пьяные, обветренные, злые. Или просто уставшие. Всё смешивается.

Из открытых дверей таверны валит музыка, смех, звон посуды. Слышно, как кто-то орёт: не поймёшь, поёт или ругается. Рядом, за углом, кто-то плачет. Всхлипывает, как ребёнок, но голос низкий, мужской. Не поднимаю головы. Просто иду.

Корвин не оборачивается. Идёт быстро, уверенно. Знает, куда. А я просто стараюсь не отставать, не споткнуться, не зацепиться взглядом за чьи-то глаза. Но они всё равно липнут. Чувствую спиной, затылком. Они смотрят, скользят по моей фигуре, и я понимаю, что здесь, на этих улицах, женщина – это не человек. Это вещь.

Корвин приостанавливается, его рука касается моей спины коротко, твёрдо. Подталкивает вперёд. Я не знаю, защита это или предупреждение. Но я иду.

— Куда мы? — спрашиваю тихо.

Он не смотрит на меня.

— К той, о ком я говорил. Только она может сказать, есть ли для тебя путь обратно.

Сглатываю. В груди сжимается. Путь обратно. Дом. Мама. Моя жизнь. Я хочу этого? Или просто боюсь признаться себе, что здесь, в этом грязном, чужом мире, я начала чувствовать что-то, чего не чувствовала там?

Он останавливается перед низкой дверью, обитой железом. Она старая, ржавая, с выщербленными досками. Стучит три раза, коротко, сухо.

Дверь открывается. Внутри темнота. И запах трав, дыма, чего-то старого. Древнего. Это как войти в прошлое. Невольно делаю шаг назад.

— Не бойся, — говорит он. — Иди. Я рядом.

Пропускает меня вперёд. Я вхожу в темноту.