Глава 11. Бабье лето

Ненаш Нагурн прошёл вместе с Хрийз к вагону. Лично проследил, чтобы Гральнч убрался в кабину первым и не доставал своими выходками. Хрийз была благодарна. Начинать новый день со свинской ссоры ей не хотелось.

— Если хочешь, если интересно, — сказал Ненаш, — приходи весной на стажировку. Посмотришь, может быть, работа у нас тебе подойдёт. Будешь учиться, получишь профессию…

— Мне нечем оплатить обучение, — призналась Хрийз.

— Это решаемо. Учёбу можно отработать…

— Контракт на семидвешь, как в 'Сияне'? — горько переспросила она. — Это очень много! Я так не хочу…

Ненаш внимательно смотрел на неё. Сложно было понять, о чём он думает. Ночной воздух бодрил почти по-зимнему, дыхание рождало серебристый парок, уходивший в стороны и вверх. У Ненаша парка не было, Хрийз это отметила…

— Семидвешь — это стандартный срок, — сказал он наконец. — Опасайся коротких контрактов. На год, на пять лет, на семь. Здесь часто встречается прямой или косвенный обман, а уж завышенные требования по исполнению бывают практически всегда. Не надо рисковать. Лучше отработать честный срок, чем потом не знать, куда деваться от поднятой не по силам ноши.

— Спасибо за совет, — поблагодарила Хрийз.

Она была благодарна господину Нагурну, но осталась при своих: длительный контракт на четырнадцать лет без права перемены профессии её пугал.

Раздался громкий сигнал. Это Гральнчу надоело ждать, когда закончится разговор, и можно будет ехать.

Хрийз прошла на заднюю площадку. Не стала садиться, опасаясь, что снова заснёт и снова проспит. Спать не хотелось, но это сейчас. Она слишком хорошо знала, как может укачать в дороге, особенно если тепло и сиденье мягкое.

Вагон тронулся, дорога побежала назад и вверх. Так-так, — застучали на стыках колёса. Так-так.

Смена далась нелегко. К началу Хийз вполне себе успела. Успела помыть голову, высушить её полотенцем, успела даже тяпнуть кружечку горячего счейга со вчерашними булочками. Но снова дали одиночный наряд. Хрийз решила, что как-нибудь управится, и не стала проситься третьим лишним к кому-нибудь в пару. К полуденному перерыву, добравшись до участка с круглым прудом-входом в поводную часть города, она поняла, что изрядно переоценила собственные силы.

Сон явился и потребовал конские проценты. Челюсть болела от бесконечных зевков, глаза слипались против воли, в ушах шумело, голова наливалась чугунной тяжестью и норовила упасть при каждом удобном случае. Состояние можно было охарактеризовать всего одним ёмким словом: жесть.

Хрийз осознала, что если не поспит хотя бы полчаса, назад в парк вечером просто не доедет. Или доедет, но передавит по дороге все столбы и всех пешеходов. А всего вернее, просто не доживёт до того вечера, на собственные грабли напорется насмерть. Она забралась в кабину, проверила стояночный тормоз. Положила руки на руль, уронила голову и провалилась в мёртвый сон без сновидений.

Очнулась от солнца, бьющего в лицо. Вчерашний ветер разорвал и унёс прочь облака, последние десять дней поливавшие город противным моросящим дождём. Небо очистилось до седой синевы, какая бывает только осенью. Стих и ветер. Сразу стало тепло, почти как летом…

Хрийз со стоном сползла с сиденья. Тело затекло, шея болела. Сожжённое солнцем лицо горело огнём. Выспалась, называется. Лучше бы не спала. Постояла в тени, опираясь о бок машины, подождала, пока рассеются мушки в глазах. Потом подцепила грабли и пошла возиться с налетевшими за ночь листьями. Сгребала их в мешки, мешки завязывала и относила к машине, ставила так, чтобы удобнее было закинуть в кузов.

А потом ей пришла идея плеснуть в лицо водички из пруда. Вода там холодная, моревичи холод любят. Как раз, привет от солнца смягчить. Подумано — сделано.

Вода немного охладила пылающие щёки. Надо же было уснуть, не подумав о солнце! Шкурка слезет теперь наверняка. Хрийз зачерпнула ещё воды. Пруд был выдержан в диком стиле: камни, валуны, колодец, уходивший вниз, неправильной формы. Под внешними краями пруда находились заполненные водой каверны. Именно из такой каверны протянулась вдруг оранжевая рука и ухватила Хрийз за запястье.

Девушка, занятая собой, руку не видела, просто почувствовала чужое прикосновение и довольно крепкий захват. Шарахнулась с диким визгом, едва не упала в воду. Поскользнулась, проехалась на животе, вскочила, хватая грабли наперевес. Пальцы сжались на черенке — не отодрать!

Из пруда выбрался Гральнч, чтоб ему сдохнуть, и сложился напополам от хохота:

— Видела бы ты свою рожу! — выдал он в перерывах между приступами ржача.

— Дебил, урод, кретин, придурок, скотина! — обрела Хрийз дар речи. — Твою мать!

— И незачем так вопить, — назидательно выговорил Гральнч. — Я тебя тоже люблю, красавица!

— Тамбовский волк тебе красавица! — заорала Хрийз в ярости, её трясло от пережитого ужаса. — Собачий ты сын, козёл!

С коротким 'чпок' черенок переломился пополам. Хрийз не глядя швырнула убитые грабли в оранжевую свинью, дёрнула мешок с листьями и потащила его к машине.

Она не дошла до мусоровоза. Коленки ослабели, мешок выпал из рук. Хрийз беспомощно опустилась прямо на землю, ткнулась лицом в ладони и тихо расплакалась. Что за жизнь! Несчастье сплошное, одно за другим, и ещё урод этот, Гральнч Нагурн! За что? За что мне это?!

— Извини, — сказал Гральнч над ухом. — Я неудачно пошутил. Извини.

— Да чтоб ты сдох, — выговорила Хрийз, всхлипывая. — Камеди клаб недоделанный…

— Что такое 'камеди кляб'? — тут же спросил Гральнч

Хрийз шмыгнула носом и не ответила. Шёл бы он отсюда уже. За горизонт и налево!

— Не сиди на земле, простудишься, — проявил он неожиданную заботу.

Скажи-ка, какой добренький выискался! Сначала напугал до инфаркта, теперь заботится. Хрийз всё же встала, отряхнулась, а Гральнчу сказала:

— Отвали от меня. Понял? Уйди!

Пошла, подобрала изувеченные грабли. Слом оказался на удивление ровным и гладким, никаких тебе расчехранных лохм по краям, какие возникают при переломе любой сухой палки. Как лазером разрезало. Ну… Вычтут из зарплаты, само собой. Вряд ли стоимость будет велика, инструмент старый и помнит, наверное, ещё самого первого князя Сирень-Каменногорского. Но когда вся твоя зарплата сама по себе невелика, тут даже малые потери бьют ощутимо. Отнесла в машину, черенок, конечно, только выкинуть, а сами грабли не пострадали, насадят их на новую палку. Хорошо, в кузове были запасные. Взяла, отправилась грести дальше. Участок надо было дочистить, хочешь или не хочешь.

Гральнч ходил по пятам, виновато сопя. Ну, тип. Его послали, а он… Раздражение плавно двинулось в сторону глухой злобы. Злоба душила как пресловутая жаба. На Гральнча не хотелось тратить даже миллиграмма внимания. Бесило, что вообще приходилось из-за него напрягаться. И свои извинения пусть засунет себе в одно место. И вообще…

— Что ты ходишь за мной как приклеенный? — не выдержала Хрийз. — Вали отсюда. Не мешай работать.

— Ага, а как с братцем моим, так говорила, — выдал Гральнч. — Всю ночь, как голубки, на террасе проворковали.

Хрийз опешила от такого наглого поведения.

— Да тебе-то что с того, дурак?! — возмутилась она. — Что ты прицепился ко мне?

— Как Ненаш, так умный-разумный у нас, а как Гральнч, так дурак, да? — обиделся он.

— Ведёшь себя как дурак, значит, и есть дурак, — отрезала Хрийз.

Ну, и когда у вас с братцем моим, свадьба?

Хрийз искренне посочувствовала бедолаге Ненашу. Такой кретин в братьях кого угодно в могилу сведёт одним фактом своего наличия.

— Хватит тебе над братом измываться, — сказала она. — Он не может дать тебе в рыло только потому, что от его удара ты сдохнешь. И ты это знаешь, и этим пользуешься! Вот что ты сейчас сделаешь: ты сейчас пойдёшь в библиотеку, возьмёшь там дневники Фиалки Ветровой… не читал? Не читал! Вот возьмёшь и прочтёшь их от корки до корки. Понял?

Гральнч сунул руки в карманы и принял независимый вид оскорблённой гордости:

— С чего это ты так раскомандовалась?

— С того, что у меня раслин круче твоего, — озвучила Хрийз правду.

— Да? А что же ты тогда с таким крутым раслином мусор гребёшь?

Слова ударили по больному. В гробу Хрийз видела мусороуборку и Гральнча впридачу! Она почти услышала стеклянный звон, с каким лопнуло её невеликое терпение.

— Пошёл вон отсюда! — выговорила она тихим, но страшным по оттенку голосом. — Сейчас же.

— А то что? — нагло осклабился Гральнч.

— А то проткну насквозь, — свирепо пообещала ему Хрийз.

Рука сама оказалась на рукояти дарёного ножа. С подачи Млады Хрийз носила перевязь всегда, в том числе и на работе, привыкла к ней, и ей больше в голову не приходило оставлять клинок дома. Всё дело было в магии, настроенной персонально на неё, конечно же. Нож казался собственным продолжением, без него становилось неуютно.

На самом деле девушка слабо представляла себе, как это она замахнётся острым железом на живого человека, пусть даже и оранжевую жабу. И что делать, если Гральнч рванёт ворот и воскликнет со всей присущей ему пафосной дурью: 'Бей, не жалко!'?

Но нахала неожиданно проняло. Он, как всякий самовлюблённый павлин, не умел отслеживать реакцию собеседника, и потому в слова поверил.

— Эй, тише, тише. Чего ты?

— Пошёл вон, — повторила Хрийз.

Тут главное, взгляда не отводить. Пусть первым сдаётся, нечего потому что. Москва за нами! Гральнч не выдержал и сдался первым.

— Ладно, ладно, ухожу…

Он попятился, нырнул в пруд, ушёл под воду без всплеска. Хрийз проследила, как он ввинчивается в глубину и уходит куда-то влево. И только потом разжала окостеневшие пальцы, перевела дух. Взяла грабли и пошла работать.

Вечер в булочной матушки Милы приятен, тих и полон вкусных, 'хлебных', запахов. Хрийз любила сидеть у просторного окна в уголку, здесь стоял столик всего на двоих, и можно было не беспокоиться насчёт того, что подсядет компания из мам с детишками. Компании просто негде было здесь развернуться. Хрийз любила детей, но ужинать предпочитала в относительной тишине и покое. Одинокие мужчины сюда не заглядывали, булочная славилась в основном среди семейных, любивших себя показать и соседей посмотреть, как почтенное и приличное заведение.

Как всегда, горячий счейг и свежая булочка… Большая такая, в два кулака, плюшка, с корицей и маком. Невероятно вкусная, особенно если потихоньку отщипывать и отправлять на язык маленькими порциями. Тает во рту, да.

А за окном — извилистая улочка, круто уходившая вниз, гранитные лилии в клумбах, деревца вдоль карамельно-жёлтых стен, уличные фонари на изогнутых кронштейнах, и где-то там, сквозь облетевшие, замершие к зиме макушки деревьев, сверкала на вечернем солнце блестящая полоска близкого моря…

Матушка Мила, красивая полноватая женщина зрелых лет, обходила столики с вечерним вопросом, все ли, мол, гости дорогие, довольны, не обидела ли чем. Добрую булочницу любили, отвечали с теплом и уважением. Хрийз вспомнила, как отреагировала в самый первый раз. Смотрела, понять не могла, в чём дело. Хозяйка даже забеспокоилась. Пришлось объясняться. Очень неловко получилось тогда.

Вот и сейчас хозяйка подсела к девушке за столик с привычным вопросом. Хрийз благодарила за заботу, уверила, что всё в порядке… Вечерний ритуал, с удовольствием поддерживаемый обеими. Была в нём некая основательная уверенность, что всё хорошо, и будет хорошо дальше.

Но в этот раз матушка Мила не ушла, как обычно. Осталась. Смотрела внимательно, ласково, нежно. Хрийз засмущалась от её взгляда. Со дня попадания прошло уже довольно много времени. Лето и часть осени. За это время девушка уяснила для себя одну вещь: невыносимо, когда тебя жалеют. Особенно когда жалеют хорошие люди. Невыносимо, и точка.

— Прости, — сказала матушка Мила. — Ты мне младшую мою чем-то напоминаешь… Сгинула она, война забрала. А до того сошлась с горцем из Небесного Края. Аль-мастер, Вязальщик, звался Ясенем. Тоже погиб… и род его на нём прервался. А осталась у меня его книга, с собой привёз из родных мест. Вот, смотри…

Она выложила на столик большую книгу. Формата А3, как выразилась бы Хрийз раньше. С позволения хозяйки, девушка взяла её. Едва положила руку на обложку, как по пальцам пробежало лёгкое тепло, и книга открылась.

Собственно говоря, это оказалась совсем не книга, а скорее, альбом в твёрдой обложке. Горец Ясень рисовал приёмы и принципы техники вязания, под каждой картинкой шли пояснения мелким убористым почерком. Может быть, пришло Хрийз в голову, рисовал сюда не только он один. Может быть, в его роду передавалась эта реликвия, из рук в руки от старших к младшим, и каждый добавлял в неё что-то своё…

— Признала она тебя, — выговорила матушка Мила. — Я не сомневалась даже… Знаешь, в нашем роду вязальщиков не водилось, а дочь моя младшая не оставила детей. Книга никому из нас не открылась, а тебя, сама видишь, признала. Отдаю в дар без обязательств…

— Я не могу, — ошарашено выговорила Хрийз. — Это слишком дорогой подарок!

— Я давно за тобой наблюдаю, — сказала матушка Мила. — Девочка ты хорошая, зла творить не станешь. Книга открылась тебе, сама видишь. Бери, пропадёт ведь без дела!

Хрийз благодарила. Что ещё пришлось усвоить в чужом мире: умение принимать подарки с достоинством, без ложной скромности. Или принимаешь дар или отказываешься, чётко произнося: не возьму. И получаешь в карму обиду дарителя… Верхом неприличия считалось отказать дарящему. Через это с разными известными и могучими людьми в старинных легендах случались самые разные интересные события. Но то легенды, а в обычной жизни — традиция. Вроде рукопожатия.

Дома Хрийз рассмотрела книгу внимательнее. Пояснения к рисункам и схемам шли на языке Небесного Края, выучить ещё и горский язык, для комплекта? Но строчки незнакомого языка при пристальном внимании перестраивались в столбики уже привычного вендарика. Книга была зачарована, ясное дело

Хрийз решила начать с первых страничек, внести изменения в уже готовый свитер, на последних рядах у шеи…

Ещё запала ей в голову идея цельного вязаного платья, неплохо бы сделать себе такое же.

Шли дни. Непогода уплыла за горизонт вместе с тяжёлой кучевой облачностью. Наступили тёплое, тихое, светлое время, прощальный подарок уходящего лета. В один из таких дней Хафиза окончательно сняла лечебную перчатку с повреждённой когда-то руки и объявила, что лечение окончено. Рука действительно выглядела как новенькая. Белая, нежная, чувствительная. Граблями ею в ближайшие дни не поработаешь, надо подождать, пока кожа хоть немного не огрубеет. Хафиза улыбалась, довольная проделанной работой. Если бы ещё забыть, как она плакала в той беседке на руках отца…

В свободные дни Хрийз гуляла по городу, забираясь иногда очень далеко. Каталась на трамваях, много ходила пешком. Она связала себе свитер, как и хотела, но в нём ходить было пока жарко, и тогда она всё-таки связала себе платье. Потратила два дня подряд и одну ночь, на удивление мало. Как много можно сделать руками, если есть желание, и нет интернета! Платье красиво облегло фигурку. Как и задумывалось. И перевязь с ножом вписалась в образ идеально. Ещё у Хрийз появились удобные туфли на каблучке: натуральный обмен. Мастеру-сапожнику, отведавшему булочек у доброй матушки Милы, рассказали, что есть тут одна девочка, хорошо вяжет. С тем и пришёл, свяжи, мол, для внуков костюмчики. Хрийз связала, заглядывая в книгу, и получила в обмен туфли…

Она всё пыталась понять, насколько равноценен такой обмен, всё-таки настоящие кожаные туфли за два детских костюмчика из шерсти не очень складывались в справедливую цену. Хрийз считала, что ей изрядно переплатили. Но мастер только отмахнулся и грозно потребовал его не обижать. Такого обидишь. Двухметровый мужик с бородой и вот такенными кулачищами. Пришлось смириться.

А туфли получились отличными. Не жали, не натирали, и ощущались как вторая кожа, не говоря уже о том, что были просто красивыми.

Но экскурсию учителя Несмеяна Некрасова Хрийз встретила в опостылевшем комбинезоне Службы Уборки. Как всегда, греблась на Площади Девяти. Листья, мусор, сухие веточки. Уход за гранитными лилиями, всё такое же в том же роде, изо дня в день, одно да потому…

Они поднялись со стороны моря. Стайка детей из средних классов, наполовину береговые, наполовину моревичи. И учитель Несмеян Некрасов, Хрийз сразу узнала его по цвету волос. Она подобрала инструмент и ушла к машине, не хотела мешать. Но завестись и отъехать в сторонку не успела, начался урок.

Урок истории под открытым небом оказался великолепен. Дети слушали, раскрыв рты, и Хрийз слушала вместе с ними. Несмеян говорил негромко, но так, что голос его было слышно прекрасно, до запятой…

Дети слушали. Не отвлекаясь. Потом сами стали отвечать и рассказывать. Большей частью то, что Хрийз и так уже знала.

— Не умаляя их подвига, — говорил учитель, — так скажу вам: любой неумерший — очень опасное создание. И докучать ему без крайней на то необходимости не стоит…

Домашнее задание: дневники Фиалки Ветровой… Прочитать, подготовиться к тематическому уроку.

К горлу внезапно подступила привычная уже тоска. Вот сейчас заканчивала бы одиннадцатый класс. С подружками мечтала бы о выпускном. Бегали бы в кино с ребятами. Ну, там ещё… Смски во время уроков, случайная тройка по геометрии, Олег…

Хрийз ожесточённо потёрла лицо ладонями. Хватит плакать уже. Хватит. Слёзы не помогут ничем, только помешают. Надо жить дальше. Здесь и сейчас, другого выхода нет…

Чувство снизошло извне, как удар беззвучного грома. Непреложный приказ покинуть машину и подойти. Хрийз, не рассуждая, подчинилась, и только потом, когда ноги сами принесли её к здоровенному амбалу, жабе оранжевой, как под копирку списанной с той самой 'судьбы', она вдруг очень сильно испугалась и подумала, что неплохо бы и заорать! Ладонь сама легла на рукоять ножа, и знакомый холодноватый отклик слегка успокоил её. Амбал назвался капитаном Сельтаном нТопи из княжеского магического патруля. Хрийз охватила лихорадочная паника: в чём я ещё виновата? За что?!

Оказалось, виновата не она, а учитель Несмеян. Давняя история, с его дочерью Юфи, угодившей под колёса мусоровоза… Хафиза сказала тогда, жди привет от патрульных на третьи сутки. Но привета не было, и пережитое забылось как страшный сон. Позже Хрийз узнает, что у патруля княжеского оказалось слишком много более важны и сложных дел; как только появился просвет, так сразу и занялись незначительными происшествиями, в порядке очереди.

Сначала Хрийз не понимала, в чём суть дела. Капитан терпеливо объяснил ещё раз. А суть была в том, что за детей отвечают родители, и если рождается ребёнок с пониженным жизненным фоном — так и выразился! — то родители за таким ребёнком обязаны смотреть очень пристально. Потому что включается неизбежность: травмы, болезни, несчастные случаи, всё, что угодно может быть. Пока энергетический недостаток души не будет восполнен. Обычно это дело матери, но у Юфсаар не было матери, только отец. А он не уследил. И заплатила по его долгам перед судьбой Хрийз.

Это нарушение. Нарушение магического баланса в общем поле княжества. Чтобы исправить его и завершить создавшуюся связь между Хрийз и девочкой, необходимо восполнить затраченное. То есть, расход магической энергии, затраченный на мгновенное лечение девочки, должен быть возмещён её родителем. И никак иначе.

Хрийз посмотрела на учителя. Вид у него был… окаменевший. Да, окаменевший, другого слова не подобрать. 'Вот провалиться мне на этом месте, если у него имеется должный запас магических сил'! — подумала девушка. — 'А это значит, что Юфи пострадает снова…'

Она не взялась бы объяснить, откуда у неё такое ощущение. Оно сложилось из разговоров с Младой, из обрывков фраз Хафизы во время той, нечаянно подслушанной, беседы в пасмурном больничном парке. Убиться веником, но Хрийз не помнила, от кого и когда слышала, что мать Юфи умерла в родах. Такое случается, когда родители при зачатии ребёнка не сумели передать малышу должный запас магических сил. Как происходит такая передача и почему у одних получается, а у других нет, оставалось тайной во мраке, да и неважно сейчас оно было.

— Я могу отказаться? — спросила Хрийз у патрульного.

— Можете, — сказал он, внимательно её разглядывая. — Но не советую.

— А что мне будет? — нервно спросила Хрийз.

— Неприятности по судьбе, — ответил тот.

Всего лишь! У девушки вырвался нервный смешок. Неприятности по судьбе. Одними больше, одними меньше. Что может быть неприятнее того, что с нею уже случилось, включая общение со спятившим упырём Мальграшем? Это не в тюрьме сидеть, и не штраф платить, и не общественные работы на пятнадцать суток. Общественно-полезные работы она и так совершает каждую смену. И да! Уже устала бояться всего на свете. Вот совсем.

— Я отказываюсь, — сказала Хрийз уверенно.

— Вы хорошо подумали? — спросил патрульный.

— Да. Я отказываюсь. Учитель Несмеян Некрасов ничего не должен мне.

Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть капитану в лицо. Он был выше её намного.

— Услышано и засвидетельствовано, — отозвался моревич. — Но ему, — он кивнул на безмолствующего Несмеяна, — заплатить всё равно придётся.

И будто холодом окатило лицо, хотя солнце жарило почти по-летнему, а ветра не было вовсе. Патрульный ушёл, не оборачиваясь. Жуть от его присутствия развеялась.

Хрийз увидела, что учеников на площади больше нет ни одного. Несмеян отследил её взгляд и пояснил:

— Я отпустил их…

Хрийз кивнула. Правильно. К чему детям такие сцены?..

— Я снова вам должен, — тихо сказал учитель. — Моя дочь, она одна у меня. Боюсь потерять её. Всегда боялся.

— Не надо, — смутилась Хрийз. — Ничего вы мне не должны… А что Юфи? Она поправилась?

— Да, — ответил учитель. — Она поправилась.

Между ними повисло тихое молчание. Ветерок шевелил волосы, гладил щеки мягким бархатом. Единое на двоих горькое чувство связало и не отпускало, заставляя не смотреть друг на друга, не говорить, не прерывать звенящую птичьими голосами тишину…

А что можно каждый из них мог бы сказать ещё? Спасла дочку, единственное дитя, память и продолжение давно ушедшей за Грань любимой женщины. Какие слова найти для благодарности? Чем отблагодарить? Как? Если эта странная девочка сама отказалась от единственно возможной в подобных случаях компенсации.

А у Хрийз перед глазами стояла смешная оранжевая рожица Юфи. Выражение 'душа еле держится в теле' принимало совершенно неожиданный и страшный оборот. Так обычно говорят о доходягах, об изнурённых болезнью, увечных, дистрофиках. Но здесь, при внешне крепком и здоровом теле, страдала истощённая душа, которой недостало при рождении магической энергии. Как и почему — отдельный вопрос. Навряд ли отец и мать девочки этого сознательно хотели.

— Простите, — сказала Хрийз неловко, — мне нужно работать…

— Да, — кивнул он. — Но если вам нужна помощь…

— Нет, что вы, — почти испугалась она. — Ничего не надо! У меня всё есть…

Не деньги же просить у него. Не шубу. Ядовитый внутренний голос ехидно шепнул: 'проси сразу бриллианты, чего мелочиться!'

… то вы всегда можете обратиться ко мне, — закончил учитель.

— Хорошо, — сказала Хрийз. — Спасибо.

А про себя подумала: 'ни за что!' На том и расстались.

Вечером Хрийз листала книгу горца Ясеня, с трудом вникая в столбики имперского вендарика. Они постоянно перестраивались, менялись и картинки. Хрийз крепко подозревала наличие у книги собственного, не слишком лёгкого, норова. Книга позволяла увидеть только то, что выбирала для показа сама. Как, по какому критерию, почему, для чего, зачем — оставалось полной тайной. И спросить было не у кого. Не у Хафизы же спрашивать. Чего доброго, отберёт подарок, спрячет и отдаст только в день совершеннолетия! Кислая перспектива.

Хрийз закрыла книгу. Подошла к окну, стала смотреть на закат. Перистые, когтеобразные, облака затянули небо невесомым кружевом. Уходящее солнце поджигало их зеленоватым золотом.

Волны с шипением бросались на камни, разбиваясь в белую пену. Солнце светило отвесно, но уже не грело. Ветер трепал отросшие волосы, сдирал капюшон, швырял в лицо солёные брызги. Скалы со срезанными макушками, этакие каменные пеньки гигантского размера, неровными цепочками уходили в море, исчезая под водой. С них азартно ныряли мальчишки-моревичи, несмотря на то, что вода была холодной. Может, матери ещё надерут им за это уши или внесут ума в задние ворота посредством батиного ремня. Однако взбучка постигнет проказников ещё очень не скоро, аж вечером, и о расплате, ясен пень, никто не думает. Впрочем, о собственной шее не думают тоже.

Хотя кто и когда в таком возрасте думает о собственной шее?..

Вспомнились свои личные подвиги. Часто гостили у дальней родни, в Минводах. А там недалеко товарная станция… Минводы-Товарная… железнодорожные рельсы, запасные пути, старые вагоны…

Свистки локомотивов, перестук колёс, технические объявления по громкой связи… 'По пятому пути проследует состав, будьте внимательны'… Запах дизтоплива и неистребимых одуванчиков с вьюнками и молочаями, пролезающих сквозь щебень везде, где только можно.

Залезли в вагон-теплушку, играли в 'путешественников'. А вагон вдруг дёрнуло и покатило! Сразу растерялись, испугались, спрыгнуть не успели. Потом поезд разогнался и пошёл на огромной скорости, не тормозя, шёл весь вечер и почти всю ночь, — в неизвестность, в никуда, и страх разбавляло острым любопытством, и когда вагон наконец-то остановился, вместе с облегчением накатило внезапной грустью от того, что дорога закончилась.

Дорога закончилась в Армавире-Ростовском, за двести с лишним километров от Минвод. Назад добирались электричками, безбилетно, умирая от ужаса при виде контролёров, а дома родители сошли с ума — пропали дети. И когда дети наконец-то явились, чумазые, голодные, но невредимые, эмоции выплеснулись через край.

Хрийз невольно коснулась ладонью заднего места. Сидеть не могла несколько дней, да. Мальчишкам влетело ещё больше. Потому что старшие. И потому что — будущие мужчины.

А в этом мире, мире магии и зелёного солнца, есть ли железные дороги и тепловозы?..

Трамваи есть, значит, должны быть и тепловозы. Ненаш Нагурн говорил, что хотел строить дороги; наверное, это он про железные дороги говорил…

Прогулки по городу, полные солнца, ветра и одиночества, необратимо меняли сознание. Хрийз чувствовала, что если вдруг, вот прямо сейчас, каким-то чудом вернётся домой и всё станет, как было, забыть случившееся уже не получится. Прежняя беззаботность не вернётся никогда. Память не отпустит. Скала, выросшая вместо Паруса. Город в ночи, сияющий на той стороне бухты. Четыре луны. Хафиза, Млада, Мальграш, Ненаш и Гральнч Нагурны, дневники Фиалки. Сожжённая собственным раслином рука. Военные корабли моревичей в бухте. Служба Уборки и Озеленения, будь она неладна! Учитель Несмеян…

Всё это было, свершилось, всё это — часть тебя самой, нравится оно тебе или не нравится. Очнёшься в своей постели, в бабушкином доме, — и уже не скажешь, что всё пережитое только приснилось…

Хрийз отёрла щёки. Смотрела на море, вспоминала.

Она связала для Юфи шапочку, такие с удовольствием носили девчонки-моревичны. Узоры для шапочки нашла, ясен пень, в книге. Может быть, шкодливой вредине поможет, защитит её от самых неприятных проявлений магической недостаточности души. Шапочка что, шапочка полдела, пара вечеров, не больше. А вот передать подарок оказалось хуже прыжка в раскалённую лаву.

Хрийз знала, когда отец Юфи приходит в школу, и когда уходит оттуда, выучила уже наизусть его распорядок. Иногда он задерживался, иногда уходил рано, но исключения лишь подтверждали общее правило. И вот так подойти к нему, окликнуть, завести разговор и отдать несчастную эту шапочку раз за разом оказывалось выше собственных сил. Вот так и стояла, смотрела издалека, дура дурой.

Хрийз знала, что с ней такое творится. Вся эта дрожь в коленках, потеющие ладошки и горячее тепло в животе. Знание просто убивало. Наповал.

А вчера она всё-таки набралась духу, настегала себя. Заступила дорогу, отдала. Получила благодарность в ответ и позорно сбежала. До сих пор аж в затылке свербело от стыда, стоило только вспомнить.

Повод торчать возле школы исчез, и к вечеру накатило такой могучей тоской, что прорыдала полночи в подушку, давясь слезами, и нынешний злой ветер на прогулке остудить пылающую голову не помог.

Бесполезно было говорить себе, что он старше в два раза, если не в три, что у него дочь, что вообще-то повода никакого не давал, сама придумала, сама поверила, сама себя измучила. Как есть, дура овальная. Круглая — это слишком просто, а вот овальная…

Тревожные голоса корабельных гудков летели над волнами. Это уходили на последний промысел суда рыболовной компании 'Сияна'. Они вернутся через сорок восемь дней, и после их возвращения ударят холода, и море в Сосновой Бухте застынет до весны. Лёд будет держаться долго, гораздо дольше, чем там, дома. В Геленджике, для сравнения, море вообще не замерзало… А здесь климат был куда суровее.

Над горизонтом, со стороны моря, поднималась свинцовая шапка угрюмого циклона. На контрасте с весёлым фоном залитого солнцем неба она выглядела очень внушительно. Ветер усилился, рвал с волн пену, старался сбросить и выдрать с мясом капюшон, приходилось придерживать. Юные моревичи внезапно выбрались на берег всей стайкой. Словно по приказу и с завидной дисциплиной: на скалах ни один не остался. Переговаривались между собой на своём звонком щёлкающем языке, заметно нервничали, оглядываясь на тучу. Наверняка, чувствовали погоду на рефлексах, вбитых тысячелетиями естественного отбора. Полезное качество, если вдуматься.

Хрийз потуже перетянула капюшон. Если уж эти ухари земноводные собрались по домам, сухопутной девушке тем более пора убираться отсюда. Непогода хороша лишь за окном тёплой комнаты!

Она заспешила по пляжу, вдоль гранитной набережной, к ближайшей лестнице наверх. Серая, сложенная из прямоугольных блоков, стена хранила отметки зимнего уровня воды. Море наступало. Уже сейчас полоса песка стала раза в два уже, чем тогда, когда Хрийз гуляла здесь в прошлый раз. А было это дней десять назад. Местных десять… То есть, восемнадцать.

Со стороны набережной, сверху, послышались азартные вопли. Хрийз подняла голову и обомлела. Прямо над головой мотало по ветру ярко-алое существо вроде дракона с огромными стрекозиными крыльями. Дракон пытался заложить вираж, но получалось у него плохо, его сносило к морю. А суть воплей сводилась к простому, как репа: 'Держи! Держи! Унесёт!'. Драконом управляли. То есть, был он чем-то вроде воздушного змея. Сощурившись, Хрийз разглядела тонкие, натянутые до предела верёвочки. Воздушный дракон.

Порыв ветра поддел его под розовое брюхо и кувыркнул через спину. Дракон свалился на хвост и шлёпнулся в море. Волны охотно взялись трепать его, и, судя по настроению, выбрасывать на берег не собирались.

— Эх, ты, растяпа! Лезь доставай!

Голос показался знакомым. Да Гральнч же! Хрийз застонала едва ли не вслух. Первым порывом было бежать с воплями и прятаться. Но с набережной спрыгнула (с такой высоты, сердце замерло!) девчонка в знакомой шапочке (ещё бы, сама эту шапочку вязала!) и целеустремлённо побежала к морю.

— Юфи!

— Ой, это ты! — обрадовалась она. — Тоже гуляешь?

— Ага… — туповато ответила Хрийз, ничего не понимая.

Гральнч что, совсем рехнулся, на детей перешёл? Или подрабатывает оранжевым нянем? Или они родственники? В любом случае, нашли кому ребёнка доверить!

— Стой, ты куда?!

— Кехву забрать, — пояснила Юфи, кивая на болтавшуюся по поверхности игрушку. — Упустила вот.

В другое время и не зная подробностей, Хрийз бы подумала, что моревичам штормовая волна нипочём. Но ей тут же вспомнились мальчишки, слинявшие со скал с нехарактерной для детей торопливостью. Она не раздумывая перехватила девочку:

— И чёрт с ней!

— Сейчас прямо, — возмутилась Юфи. — Где я тебе ещё одну возьму?! Пусти!

— О, какая встреча, — Гральнч, чтоб ему! — Да отпусти ты её. Ей полезно. Нечего неженку растить.

— Сам ныряй, — отрезала Хрийз. — Ты что, не в курсе её проблем?

— Ой, — пискнула вдруг Юфи новым каким-то голосом. — Ой-ой!

Хрийз резко обернулась. И успела увидеть, как яркое тельце игрушечного дракона пропадает под волной какого-то странного цвета. Более тёмной и какой-то неправильной, что ли. И сразу же всё завертелось быстрее, чем про то можно рассказать.

Ветер резко стих. Тишина упала, как тяжёлая бетонная плита и как та плита, вышибла на мгновение дыхание. Тоненько запело в воздухе, отдаваясь в костях зудящей болью: 'Аннн! Заннн!'

Волна, переварив Юфину игрушку, взметнулась до небес, закручиваясь чудовищной воронкой бешеного смерча. Близко. Слишком близко!

— Валим отсюда! — заорала Хрийз, обретая дар речи.

— Стоять! — резко приказал Гральнч.

Приказ отдался в каждой клеточке обуянного ужасом тела. Хрийз замерла раньше, чем осознала разумом, чего от неё требуют. Такого голоса невозможно было не ослушаться. А Гральнч, этот дуралей и ушлёпок, невыносимая оранжевая свинья и всё в таком же духе, шагнул вперёд, разводя руки. Не было больше кривляки и ударенного на голову недоброго клоуна. Перед надвигающейся бедой стоял грозный боец, знавший, что такое смерть не понаслышке.

'Да ведь он же воевал!'— ошарашено подумала Хрийз. — 'Его нашли в месте былых боёв…'

В воздухе возник тонкий, призрачный, сиреневого колера щит. Смерч с рёвом ударился в него и со страшным грохотом откатился назад в море, аж песок обнажился на пару десятков метров. Там, над штормовой волной, смерч и сгинул, резко обвалившись вниз. Щит исчез.

— А теперь валим, — скомандовал Гральнч, подхватывая взвизгнувшую Юфи на плечо. — Быстро!

К лестнице, и наверх. Хрийз всё-таки обернулась, чтобы увидеть огромную волну, летящую прямо на неё. Естественно, споткнулась. Туфелька слетела с ноги и резво поскакала вниз по ступенькам. Хрийз дёрнулась было следом за нею, Гральнч не дал. Вцепился, точно клещ, и с матюками втащил наверх, где уже подпрыгивала в азартном веселье Юфи. Ей-то что, ей всё игра, тем более, рядом взрослые, которые как всегда справятся…

Волна гулко ухнула в гранитную стену, едва не перехлестнув верхний парапет, откатилась и ухнула снова, уже тише. Внизу закачалась бурая, взбаламученная недавним безобразием вода. Хрийз отчаянно высматривала в ней свою обувь, и не видела ничего. А над белопенными волнами, в месте упокоения смерча, встали неряшливые перевёрнутые радуги, сиренево-сине-лиловых оттенков.

— Твою мать, — с чувством выразился Гральнч. — Опять от патруля влетит…

— За что? — не поняла Хрийз. — Ты же защищался!

— За вон то, — он кивнул на радуги. — Это искажённое пространство, попадёшь под него, вывернет наизнанку. Или ещё как-нибудь вывернет. Нам без надобности было, вот я и не выучился убирать его…

— А что это такое вообще сейчас было?

— Мина с элементалью Воздуха внутри, — с отвращением пояснил Гральнч. — Дрянь. Приливом из открытого моря притащило… Столько лет прошло, а до сих пор не всё ещё вытралили.

— А как бухнуло! — восторженно воскликнула Юфи, глазёнки у оторвы задорно сверкали. — Грай, видел? Как оно за нами бухнуло! Я думала, к бесам в бездну смоет, да и конец.

— Молчи, сопля, — Гральнч щёлкнул её по уху.

— Сам сопля! — огрызнулась она, сердито потирая ухо. — А ещё дед!

Гральнч театрально закатил глаза под лоб:

— Дали же небеса такую внучечку… мучайся тут с ней. Кехву кто упустил?

— Да я… я… Да ты сам! — возмутилась Юфи.

Родня всё-таки. И если всмотреться пристальнее, фамильное сходство заметить вполне было можно.

— А ты ещё её посылал, — ядовито сказала Хрийз. — Неженку вырастить боишься. Лучше бы поберёг!

— Слушай, не начинай! — немедленно взвился Гральнч. — Сам знаю!

— Сомнительно, — фыркнула Хрийз.

Она сняла уцелевшую туфлю. Толку с неё никакого всё равно… Добираться к себе предстояло босиком, и прогулка не казалась приятной. Не лето! Да и непогоду никто не отменял: ветер ошалело носился по набережной, нагибая деревья, из низких туч срывался мелкий дождик, грозящий перейти в дождь средней степени паршивости. Промокнут ноги, к гадалке не ходи. И даль её, Хрийз, карьеры на ближайшие дни видна отчётливо: она промочит ноги, заболеет, будет валяться с соплями и температурой, может, Хафиза Малкинична придёт, обругает, заберёт в госпиталь на процедуры. И с суммой, какую рассчитывала увидеть в день оплаты, можно проститься. Платят не за болезни, платят за работу… Что за невезуха! Где тонко, там и рвётся, как говаривала бабушка.

— Не реви, — грубовато сказал Гральнч. — На, возьми мои.

Хрийз изумлённо подняла голову. Он, оказывается, уже успел снять свою обувь и стоял босиком.

— А ты что же?..

— Я…, — усмехнулся он невесело. — Я как-то несколько суток босым по льду бежал. Мне после того уже ничего не страшно.

— Босым? Зачем? — встряла Юфи.

— Жить хотел, вот зачем, — пояснил он ей и обратился к Хрийз. — Давай надеть помогу…

Делать нечего. Пришлось опереться спиной о парапет и позволить надеть ботинки. Ботинки оказались безразмерными, легко регулировались шнурками-залипучками, и, собственно, ботинками как таковыми не были. Натягивались как носки. Ощущались как вторая кожа. И оказались до боли тёплыми. Хрийз поняла, что стопы успели изрядно замёрзнуть именно характерной боли в пальцах, какая всегда возникает, когда попадаешь в тепло.

Она поневоле ждала от Гральнча дурных шуточек. Например, щекотки. Щекотки она очень боялась. И решила, что на щекотку просто треснет дурака по балде, даже приготовила кулачки заранее. Но крепко ошиблась. Он отнёсся очень серьёзно, и откровенно говоря, Хрийз порадовалась, что на ногах у неё носки. Если бы эти оранжевые пальцы коснулись голой кожи…

— Спасибо, — сказала она.

— Потом сочтёмся, — отмахнулся Гральнч и дёрнул перевесившуюся через парапет Юфи. — Пошли, коза.

— Сам ты коза! — тут же взъерепенилась девчонка.

— Сейчас выйдем на дорогу, — объяснил Гральнч, не слушая Юфиных воплей. — Там будет входное окно, ей уже под воду пора. А ты белый вагон лови, довезёт.

Трамваи ходили, несмотря на непогоду. Впрочем, в городе ветер был не тот, что на набережной, спокойнее был, не настолько яростный.

— Гральнч, — сказала Хрийз, — я не пойму. А вы с ней в каком родстве?

— Что тут непонятного? — отозвался он. — Это братца моего ненаглядного внучка…

Хрийз молча переварила информацию. Если учесть, КТО был брат Гральнча. И что на момент инициации ему было всего тринадцать лет… Тогда понятным становилось многое. Этот недостаток энергии, про который говорил патрульный. Понятно, откуда он идёт. Передался через поколение…

— Все вы дуры, когда влюбитесь. — отозвался Гральнч на её мысли. — Нашлась одна такая и для брата.

— Это ты бабушку Пельчар дурой называешь? — свирепо уточнила Юфи. — Да она в сто раз умнее тебя!

— Ещё скажи, что ТЫ умнее, — подначил её Гральнч.

— А вот и умнее!

— Ну, может быть, может быть. Но это пока. А вот получишь раслин, влюбишься и станешь дура.

— Я никогда не влюблюсь, слышишь, ты!

— Ой, да кто бы говорил. Мирошка-то твой как поживает? Давно видела?

Этого Юфи стерпеть уже не могла. Она издала яростный вопль и набросилась на Гральнча с кулачишками. Тот ловко подхватил её, перевернул вниз головой и легонько потряс. Девочка извивилась, орала, размахивала руками, но достать обидчика не могла никак.

— Отпусти! — завыла она наконец.

— Отпустить? — уточнил Гральнч, нехорошо скалясь.

— Отпусти сейчас же!

— Так, значит, отпустить?

— Да!

Он ловко подкинул её на руках и бросил в пруд, только брызги полетели. Отряхнул руки. Хрийз смотрела, как Юфи бешено гребёт обратно к поверхности.

— Вон, твой вагон идёт, — указал Гальнч на дорогу.

Вагон правда приближался. Белый.

Юфи выбралась наконец на воздух, но допустила ошибку: оказалась на той стороне пруда.

— Я тебя убью, Грай! — заорала она яростно. — Слышишь?

— Сначала поймай! — задорно ответил он.

Послал Хрийз воздушный поцелуй, и прыгнул в пруд сам. Юфи мгновенно кинулась следом. Хрийз только головой покачала.

Невозможный тип!

Непогода бесилась два дня, а на третьи сутки ветер разорвал в клочья свинцово-серый покров нагруженных дождём туч, и в разрывы заглянуло сине-седое, с осенней фиолетовинкой, небо. Вернулось тепло, как и не уходило вовсе. Служба Уборки в авральном режиме наводила порядок на получивших заряд мусора улицах. Ветки, листья, драная бумага, камни, старые ботинки, выцветшие игрушки, поваленные деревья, чья-то унесённая ветром крыша, то есть, натуральная крыша, целиком, с покоцанной, но ещё крепкой черепицей, причём рядом пострадавшего дома не наблюдалось, гадай, откуда принесло… Ну, и всё остальное в таком же роде.

Трамвайщики чинили оборванную контактную сеть. Хрийз опасалась нарваться на Гральнча и старалась в их поле зрения не попадать. Обошлось. Вообще, Гральнча хочешь не хочешь, а увидеть придётся. Отдать ему обувь и небольшую феньку, которую связала ему в благодарность. Нашла в книге, акулья морда, в пасти — толпа зубов, оберег такой, неудачу пугать.

К концу смены ожидаемо еле ноги волокла. Помыться, и — спать, спать, спать. Даже в булочную незачем идти… Тем более, в булочной-то какая неловкость на днях получилась. Матушка Мила присела за столик, и ласково спросила, почему другую выпечку постоянная посетительница не берёт. Хрийз ответила, что ей именно эти булочки с маком нравятся, очень похожи на те, что пекла бабушка дома, и да, одной на самом деле хватает для счастья, не извольте беспокоиться. Хозяйка понимающе слушала весь этот детский лепет. Девушка не знала, куда деваться от её проницательного взгляда. Но не объяснять же, что деньги по кучкам разложены, и основная кучка, вовсе не такая большая, как хотелось бы, — для зимней одежды и обуви…

Плохо получилось или хорошо, но матушка Мила не предложила ужин за счёт заведения; Хрийз и надеялась слегка на это, и очень боялась. Жалость унижает. Хрийз ещё не дошла до того состояния, когда становится всё равно, лишь бы можно было бросить в брюхо что-нибудь существеннее маленькой булочки. Но что-то словно надорвалось внутри с тихим хрустом. Наверное, в булочную матушки Милы ходить больше не следовало…

Решила так, и пожалела почти сразу. Вспомнились запахи, уют небольшого помещения, любимый одиночный столик у окна… Гори огнём, думала она, ожесточённо работая граблями. Смена скоро закончится. Приехать, поставить машину на стояночное место, помыться, упасть в постель и спать, спать, спать!

Хочешь насмешить Бога, спланируй свой вечер. Даже рассказывать о нём необязательно, просто спланируй, утвердись в своём решении провести вечер именно так, а не иначе, и начни движение в сторону своего плана. Верный признак того, что всё пойдёт по диагонали и вкось.

У административного здания увидела вдруг учителя Несмеяна. Вот так вот внезапно, как удар молнии. Ладони мгновенно вспотели. И снова вместо красивого платья рабочий комбинезон Службы Уборки. На голове чёрт знает что вместо причёски, и морда лица грязная, и… И мимо не прошмыгнуть, чтобы спрятаться где-нибудь в самом дальнем уголку. Не к дежурному же господин Некрасов пришёл!

Пришлось подойти, лепетать про 'добрый вечер', остро желая себе провалиться сквозь землю на ровном месте.

— Уделите мне вечер, госпожа Хрийзтема?

Он всегда называл её так. Полным именем, и обязательно 'госпожой'. Хороша госпожа, с граблями на плече… Отказаться и сбежать! Но Хрийз сказала:

— Да, конечно. Только… мне надо привести себя в порядок.

— Хорошо, — кивнул учитель. — Я подожду.

Помыть голову. Высушить её. Попутно ужаснуться своему гардеробу: полный шкаф и нечего надеть… Шкаф, допустим, не так уж и полный, но с тем, с чем пришла в этот мир, уже не сравнить. 'Нечего надеть' относилось к обуви. Казённые сапоги выглядели ужасно. Кирзачи, на толстой шнуровке. Работать в них удобно, тут вопросов нет, но пойти на встречу, да ещё в платье… ой. Мастер-сапожник согласился на бартер, туфли в обмен на вязание, но обещал сделать лишь к концу восьмицы. То есть, сейчас только 'кирзачи', и ничего кроме. Не Гральнчевы же лапти надевать! Жаль, что джинсы и вообще женские брюки здесь не в ходу. Джинсы как-нибудь эти… берцы форменные… перетерпели бы. Но увы. Местные девушки надевали штаны только для грязной работы, такой, как уборка улиц, например.

Одно хорошо, темнеет сейчас рано. Может быть, не так заметно будет…

Учитель Несмеян терпеливо ждал её. Хрийз хотела извиниться за то, что так долго возилась, но язык прилип, и внятной фразы не получилось.

— Пойдёмте, — сказал Несмеян. — Вам после смены надо поужинать…

— Я… — она забыла взять с собой деньги!

Он понял, сказал с мягкой улыбкой:

— Платит тот, кто приглашает. Отказываться не принято. Не обижайте меня, пойдёмте…

Хрийз слабо понадеялась, что он приведёт её в булочную матушки Милы. Ошиблась.

Собственно, шикарным рестораном это заведение тоже назвать было нельзя, но класс у него явно был выше скромной булочной. Таверна? Как-то слишком громко звучит… Но другого слова не подобралось. Хотя здесь не было ровно ничего из того, что могло бы напомнить обычную земную таверну времён средневековья.

Сразу от входа начиналась влажная зелёная зона с обязательным прудом, соединящим наземную часть с подводной. Две деревянные лестницы, слева и справа, с фонарями в перильных столбиках, уходили под зелёный свод, на второй этаж. На втором этаже было ещё уютнее, чем внизу. Растения в кадках, фонтанчики, столики с мягкими лавками. Между столиками стояли сетки-шпалеры, по которым плелись декоративные вьюнки. Они цвели нежными розовыми блюдцами, источая слабый запах ночной фиалки.

Посетителей было немного, никто не обратил внимания на вновь прибывших.

Столик уже ждал, накрытый по всем правилам. Запахи он источал просто умопомрачительные, особенно на голодный нюх отпахавшего смену молодого организма. Первое блюдо — суп-пюре перламутрово-бежевого цвета, позже выяснилось, что рыбный. Второе — обжаренный в масле, с золотистой корочкой, рыбный стейк, и к нему мелко нарубленные консервированные овощи, очень вкусные. Красиво разложенные на узорчатой тарелочке сладости. Конечно же, счейг. Тёмно-розовый горячий напиток, заменявший местным и чай и кофе.

Хрийз ела чинно и благородно, с трудом удерживаясь, чтобы не наброситься невежливо и не сожрать всё за полминуты. Благодарила за угощение…

— Не стоит благодарности, — отвечал учитель. — Я вам обязан спасением дочери. Это стоит больше, чем скромный ужин…

Скромным ужин Хрийз не смогла бы назвать. Всё было вкусно и великолепно. Но сердце кольнуло нехорошей иглой: Несмеян Некрасов здесь из чувства долга. Потому что должен. Не сам по себе, а потому что должен. Вот так.

— Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным, — тихо сказала Хрийз, бесцельно прокручивая в пальцах ложку. — В общем, не хочу. Потому и отказалась…

— Такие долги не восполняются, — не согласился учитель. — Они остаются с нами навсегда. Но, в общем, к делу. Я хочу сделать вам подарок, от которого, думаю, вы не откажетесь. Примите в дар без обязательств.

Он выложил на стол что-то вроде брелка, по виду — короткий незаточенный карандаш. На торце у него торчало ушко, в которое продета была небольшая, серебряно блестевшая цепочка.

— Спасибо, — поблагодарила Хрийз. — А… что это?

— Это трёхгодовой абонемент в городскую библиотеку, — объяснил Несмеян. — Понадобилось немного больше времени, чем обычно, чтобы оформить его по всем правилам. Зато он действителен не только в центральной библиотеке, но и во всех её филиалах в пределах нашего края… А вот здесь начальный курс по чистописанию, — он положил рядом с абонементом стопку тонких тетрадей. — Тренируйте почерк, это важно. Навык письма у вас есть, так что, думаю, особых сложностей не возникнет…

— Как дела у Юфи? — спросила Хрийз.

— Неплохо, — ответил он. — Гральнч вернулся со смены раньше, ей есть с кем занять себя в свободное время…

— Гральнч сам ребёнок, — осторожно сказала Хрийз. — Неудивительно, что она его так любит.

Несмеян скупо улыбнулся. Тихой такой, нежной улыбкой. Хрийз бы душу отдала за то, чтобы он хотя бы раз вот так улыбнулся ей…

— Ей нелегко приходится, — сказал Несмеян. — Все знают, что она — внучка Ненаша Нагурна. И на всякий случай сторонятся…

— Но Юфи ведь живая, — вырвалось у Хрийз.

Она вспомнила Ненаша, и то, как он говорил с нею тогда. Тон, голос, настроение. Как будто ему сделали подарок, согласившись поговорить…

— И Ненаш не жуткое чудовище, — продолжила она. — Он вообще герой, ему памятник стоит!

— Ненаш молод, — ответил Несмеян. — Ему всего пятьдесят три года. Для неумершего это очень мало. Даже для мага мало. В Академию Магических Искусств берут, как известно, после семидесяти. А вот старший его, Канч сТруви… Вот это страшный… — он осёкся, хотел сказать 'человек', поняла Хрийз. — Страшное существо.

— Вы его знаете лично?

— Да… Мальчишками мы его сглупу потревожили. Случилась трагедия.

— Кто-то погиб? — осторожно спросила Хрийз.

— Хуже, — коротко ответил Несмеян.

Что может быть хуже смерти? Перерождение в неумершего, надо думать. Позже, и от других людей, Хрийз узнает о случившейся беде, пускай и не до деталей. Мать пострадавшего мальчика не приняла сына в новой ипостаси. Она убила его, а потом себя. Но, прежде чем умереть, прокляла его друга и Канча сТруви прокляла. Но если неумершему проклятия живых — один из вариантов энергетического корма, то малчишке, которым был тогда Несмеян Некрасов, пришлось несладко. Даже и до сих пор тянулись из давнего прошлого давние, не оборванные вовремя, нити.

— Во время войны они были герои, — объяснил учитель. — И когда города из пепла восстанавливали, тоже помощью неумерших не гнушались. А сейчас время мирное. Можно обойтись без них.

С затаённой горечью сказал, с болью. Несправедливость резала душу, и это вполне можно было понять, если вспомнить Ненаша Нагурна, и тот разговор с ним.

'Ещё и за это люблю',— думала Хрийз, — 'За то, что понимаешь'…

Она пила остывший счейг маленькими глотками, чувствуя, как растёт в груди немое отчаяние. Вот Он, рядом, протяни руку, и коснёшься. Поговори же с ним, отвлеки, вспомни что-нибудь смешное… Но это уместно было бы со сверстником или вот хоть с Гральнчем, а с учителем? С человеком, старше намного, вдовцом, отцом Юфи.

Прямо хоть письмо ему пиши, как та Татьяна. Чтобы нарваться на тематическую лекцию насчёт властвования собой. И дальше, по плану. Выйти замуж за генерала, открыть модный салон. Кого там Малкинична в судьбы сватала? Вот. За него замуж, за жабу оранжевую. Генерал он или нет (кто там на флоте парадом командует, генерал или адмирал?), неизвестно, но уж всяко не матрос и даже не боцман. Да. Хрийз крепко подозревала, что в этом случае вместо стольного града Стальнчбова она увидит кочевую жизнь по морским гарнизонам и базам, а модный салон кройки и вязания будет передвижным, очень компактным и только для избранного круга офицерских жён. И как туда, на закрытую территорию, попадёт Несмеян-Онегин, большой вопрос.

Злая это песня, любовь.

Встреча закончилась. Несмеян предложил проводить. Хрийз не отказалась. Пусть проводит… лишний раз побыть рядом, послушать его голос, его рассказы о городе. Он знал о Сосновой Бухте невероятно много.

Солнце ушло, оставив над морем ало-золотую, с отливом в зелень, полосу. Над городом плыли влажные малахитовые сумерки. Воздух был тих, неподвижен и полон запахов осенней листвы, поздних цветов и морской соли. На улицах один за другим зажигались центральные фонари…

Позже, в своей комнате, Хрийз прорыдала полночи, комкая и тиская подушку до судорог в сведённых пальцах.

Злая это песня, любовь

Одна беда от неё, если поёшь в одиночку, безо всякой надежды на ответ!