Глава 9

– Мадемуазель де ла Круа, вы просто волшебно преобразились, – изрек месье. – В свете свечей вы кажетесь совсем бледной, даже руки! Вы согласны, Филипп?

– Она очаровательна при любом освещении, – ответил Лоррен.

– Если я хоть сколько-то похорошела, хоть чего-то добилась и хоть в чем-то усовершенствовалась, то этим я всецело обязана вам и вашей семье, месье, – сказала Мари-Жозеф. – И я бесконечно вам признательна.

Месье был неизменно любезен и говорил без задней мысли, и Мари-Жозеф действительно была ему признательна, но ей претило, что он так часто поминает о ее провинциальном происхождении, считая колониальной простушкой.

К их столу подошел Шартр, ведя под руку мадам. Он залпом осушил вино и, передав лакею пустой бокал, потребовал следующий. Глаза у него блестели, лицо заливал гневный румянец.

Он опрокинул и второй бокал и схватил с подноса у проходившего мимо лакея третий.

– Этого более чем достаточно, сын мой, – осадила его мадам.

– Пока мне что-то не хватает, матушка, – не остался в долгу Шартр и осушил третий бокал.

– Отец де ла Круа, – взмолилась мадам, – избавьте нас от скуки! Поведайте нам о своих приключениях!

Не успел Ив открыть рот, как вмешался Шартр:

– Я хочу ассистировать вам…

– Мой сын вообразил себя натурфилософом, – слегка раздраженным тоном заметил месье, предупреждая Шартра, что не стоит касаться запретной темы.

Шартр, всегда такой расслабленный и томный, покраснел до корней волос и произнес с горячностью, обыкновенно ему несвойственной:

– …во время вскрытия морской твари!

– Для проведения вскрытия довольно и одного препаратора, сударь.

Ив говорил запросто, без обиняков, ибо не догадывался об интересах и тайных амбициях Шартра. Натурфилософу, обладающему его эрудицией, ни к чему был неопытный ассистент.

– Человеку вашего положения, – напустилась мадам на Шартра, – не пристало рыться в рыбьей требухе.

– Мадам совершенно права, – изящно поклонившись, поддержал ее Ив. – Если бы я проводил обыкновенное вскрытие, то мог бы доверить его подчиненному и ограничиться лишь указаниями. Но в присутствии его величества… – он почтительно развел руками, – я обязан провести вскрытие самостоятельно.

– Неужели вы не хотите, чтобы я послужил королю, матушка? – язвительно спросил Шартр у мадам.

– Да, но так, чтобы не уронить своего высокого титула.

– Не знаю, понадобится ли мне еще один помощник, месье де Шартр, – быстро сказал Ив. – Вы научитесь большему, просто наблюдая и изучая записи и рисунки… – Внезапно Ив оживился. – А вы умеете рисовать?

У Мари-Жозеф перехватило дыхание.

«Он решил наказать меня, – пронеслось у нее в голове, – поручив мои обязанности Шартру».

– Да! – воскликнул Шартр. – То есть… Я хотел сказать… Немного.

Встретившись глазами с неодобрительным взором матери, он совсем смешался:

– Я хотел сказать… плохо.

– Он хотел сказать, что нет. И покончим с этим.

Испытывая немалое облегчение, но одновременно жалея молодого герцога, Мари-Жозеф бросила на него сочувственный взгляд, а на мадам – благодарный. Но Шартр в ответ нахмурился, покосившись на нее невидящим глазом, а мадам и не догадывалась, что спасла Мари-Жозеф.

Лоррен, глядевший куда-то за спину Мари-Жозеф, внезапно поклонился.

В их тесный круг, блистая в своих усеянных бриллиантами корсажах, как хрустальные люстры, ворвались герцогиня Шартрская и мадемуазель д’Арманьяк. Мадам де Шартр в ответ на поклон Лоррена лишь пренебрежительно махнула рукой.

– Добрый вечер, батюшка, – поздоровалась мадам Люцифер с месье. – Добрый вечер, матушка.

– Добрый вечер, мадам де Шартр, – поприветствовал ее месье. – Здравствуйте, мадемуазель д’Арманьяк.

Мадам, ее свекровь, вежливо, но чрезвычайно холодно кивнула. Мадам де Шартр сделала вид, что не замечает мужа; он в свою очередь демонстративно не смотрел в ее сторону, потягивая вино. Мадемуазель д’Арманьяк взглянула на Шартра из-за края веера и, встретившись с ним глазами, кокетливо потупилась, нимало не смущаясь присутствием своей подруги мадам де Шартр.

«Интересно, каково это, – думала Мари-Жозеф, – расти, как мадемуазель де Блуа, когда никого не можешь назвать матерью и отцом, ведь не могла же мадам Люцифер обращаться к его величеству „папа“?» Детей мадам де Монтеспан воспитала мадам де Ментенон, а когда мадам де Монтеспан отправили в изгнание, они во второй раз лишились родной матери.

Ходили слухи, что мадам де Ментенон любит незаконнорожденных детей его величества как своих и ревностно блюдет их интересы. Она нашла им блестящие партии, куда лучше, чем они могли мечтать. Женив и выдав их замуж за людей, занимающих более высокое положение в обществе, она нанесла оскорбление многим и многим придворным, не в последнюю очередь мадам.

– Мы пришли похитить отца де ла Круа, – объявила мадам Люцифер, – все дамы просто сгорают от нетерпения его увидеть.

Они с мадемуазель д’Арманьяк увлекли Ива за собой, и все вместе исчезли в толпе.

– Они ведут себя как уличные девки, – пробормотала мадам. – Предостерегите брата, мадемуазель де ла Круа, как бы он не нарушил своих обетов.

– Мой брат никогда не нарушит обетов, мадам! – уверила ее Мари-Жозеф. – Он не способен на такое!

– И никогда не поддастся никакому искушению? – спросил месье.

– Никакому, месье.

– А что же со вскрытием? – осведомился Шартр. – Когда оно будет возобновлено?

– Не знаю, – ответила Мари-Жозеф, – когда пожелает его величество.

– Мой августейший дядюшка будет откладывать до тех пор, пока эта тварь совсем не сгниет, – с отвращением процедил Шартр.

Хотя Мари-Жозеф в свое время говорила так же, а сейчас опасалась того же, она сочла разумным сменить тему.

– Сударь, я написала минхеру ван Левенгуку, умоляя его продать один микроскоп. Говорят, что его линзы не имеют себе равных.

– Левенгуку? – удивился Шартр. – Уж лучше бы вы купили настоящий французский микроскоп со сложными линзами. Мадемуазель де ла Круа, у вас такие чудесные глаза, неужели вам не жаль испортить их, сидя за хитроумным прибором Левенгука?

– Который ему придется ввозить во Францию контрабандой, – вставил Лоррен, – а то еще оставит себе деньги и ничего вам не пришлет.

– Ввозить контрабандой, сударь?

– Возможно, он завернет его в листки с непристойными лубочными картинками, – предположил месье, – и так за один прием ввезет два рода контрабанды сразу.

Лоррен рассмеялся.

– Ведь мы же сейчас в состоянии войны с голландцами, мадемуазель де ла Круа, – напомнила мадам.

– Достаточно одной маленькой кампании следующим летом, чтобы положить этому конец, – провозгласил Шартр.

– Не надейтесь, что вам снова поручат командование! – обнадежил его месье.

– Но кавалерия под моим началом одержала победу!

– А напрасно, вот это было совершенно ни к чему!

– Натурфилософия может сделать войну ненужной и положить ей конец, – в наступившей тишине робко произнесла Мари-Жозеф.

– Ну разумеется! – поддержал ее Шартр.

– Положить конец войне могут дипломаты месье де Кретьена, – сказал Лоррен, – беспрепятственно пересекающие границы.

– Поэтому, без сомнения, – заключил месье, – вы получите свой микро… как его там.

– Чрез его посредство можно узреть невидимое, отец, – вмешался Шартр.

– Как чрез посредство Библии? – осведомилась мадам.

– Можно увидеть крохотные вещи, мадам, – заверила ее Мари-Жозеф. – Например, если бы мы посмотрели в микроскоп на блох Георгинчиков, то заметили бы на их блохах других блох, поменьше.

– Мы должны немедленно заняться исследованием блох! – объявил Лоррен.

– Я бы предпочла обойтись без этого, – сказала мадам.

Под боком у Шартра точно из-под земли вырос еще один лакей. Шартр потянулся было за бокалом, но Лоррен опередил его столь изящным движением, что Шартр даже не смог возмутиться.

– Вы целый вечер ничего не пили, мадемуазель де ла Круа, – сказал Лоррен. – Выпейте, успокойтесь, забудьте о войне и натурфилософии.

Мари-Жозеф не испытывала необходимости успокоиться, но ей хотелось пить, и потому она взяла бокал. В пурпурном вине вдоль серебряного обода бокала причудливыми узорами отражался свет.

Она чуть-чуть отпила, ожидая почувствовать горьковатый, водянистый вкус вина, которым их причащали в монастыре. Вместо этого ее языка коснулся темно-бордовый бархат. Мари-Жозеф ощутила благоухание фруктов и цветов. Она сделала еще один глоток, с закрытыми глазами наслаждаясь вкусом. «Этим вином можно наслаждаться, просто вдыхая его аромат», – подумала она.

Открыв глаза, она обнаружила, что Лоррен глядит на нее сверху вниз, пленив ее своей веселой улыбкой.

– Вам понравилось, – вынес он вердикт.

– Как же иначе, – откликнулся месье, – такой восхитительный букет.

– Вы преподнесли мне мой первый бокал вина! – призналась Мари-Жозеф.

– Первый?! – в ужасе воскликнул месье.

– А чем еще я могу одарить вас… первым? – тихо и вкрадчиво спросил Лоррен.

– Вы не так поняли меня, сударь.

– А что же вы пили в этой колонии, на богом забытом острове? – спросил месье, изумленно глядя на нее, словно на заморскую диковинку.

– В монастыре, сударь, мы пили слабое пиво и воду.

– Воду?! – воскликнул месье. – Скажите спасибо, что вообще остались живы.

– Какая восхитительная невинность! – добавил Лоррен.

Мари-Жозеф отпила глоток вина и взглянула на Лоррена из-под опущенных ресниц:

– Вы льстите мне, сударь…

– Я?! Помилуйте, всем известно, что я говорю только правду и ничего, кроме правды.

– А монахини всегда предостерегали меня, сколь коварна лесть…

– Забудьте о моей преданности, забудьте о моем восхищении, молю вас, мадемуазель де ла Круа. Муки разбитого сердца хоть сколько-то меня развлекут.

Шартр хмыкнул и осушил еще один бокал вина.

– Забудьте о его жалком остроумии, – отрезала мадам. – Он лишь тщится развлечься, пресытившись скукой. Монахини простили бы даже Лоррена, если бы им пришлось вынести хотя бы один прием при дворе его величества.

– Они вынесли… – Мари-Жозеф помедлила, пытаясь унять дрожь в голосе, – мы все вынесли безмолвие монастырских стен.

Лоррен с поклоном поцеловал ей руку.

– Вы – истинное украшение двора, милая мадемуазель де ла Круа, как некогда ваша матушка.

Она отняла у него руку, стесняясь загрубевшей кожи, состояние которой неоднократно порицал месье.

– Идемте, дорогой шевалье, – громко и радостно провозгласил месье. – Вы должны сразиться в бильярд с моим братом-королем.

Он взял Лоррена под локоть и повел его прочь из зала. Шартр последовал за ними, спотыкаясь не только по причине своей хромоты. Мари-Жозеф сделала реверанс, но все трое уже успели отвернуться.

Внезапно Лоррен оглянулся на нее через плечо, простер к ней руку и трагически вздохнул.

Мадам схватила Мари-Жозеф за руку.

– Если ваш брат не желает избавить меня от скуки, вы должны взять это на себя! – заявила она. – Пойдемте же, отыщем какой-нибудь тихий уголок.

– Мадам, неужели вы можете скучать?

– Как же иначе, мадемуазель де ла Круа? Ничего, вы поймете меня, проведя при дворе год и вытерпев примерно триста этих бесконечных вечеров. Я предпочла бы писать письма или заниматься своими коллекциями. Жду не дождусь, когда отчеканят медаль в честь плавания отца де ла Круа! Надеюсь, она будет достаточно эффектной!

Она нашла канапе в приоконной нише и уселась на него. При посторонних она не могла предложить Мари-Жозеф сесть в ее присутствии, даже если бы ей в голову пришла такая мысль.

– Я ничего не могу рассказать вам о плавании брата, – призналась Мари-Жозеф. – С тех пор как он вернулся, мы и минуты не провели вместе.

– Что ж, тогда поведайте мне еще что-нибудь необыкновенное, что я могла бы пересказать в письме домой, рауграфине Софии.

– Вот разве что… Русалка поет как птица! И повторяет слова как попугай!

– Неужели?! Быть может, вам удастся выдрессировать ее и она станет развлекать его величество!

– Я могла бы попробовать, если бы у меня нашлось время, но я едва ли сумею ее приручить, с ее-то норовом! Она испугала одного возчика, и он замахнулся на нас обеих кнутом!

– Он ударил вас?!

– Нет-нет, граф Люсьен – только не смейтесь! – успел остановить этого мужлана.

– Что же тут смешного? Полагаю, месье де Кретьен примерно наказал негодяя?

– Да. Граф не носит оружия, но сумел отвести кнут своей тростью.

– Я и не ожидала ничего иного от человека его происхождения и воспитания.

– Мадам… Вы позволите спросить у вас кое-что?

– Душенька, вы оказываете мне честь! Даже собственные дети никогда не просят у меня совета, как вы и сами могли заметить, судя по мезальянсу Шартра.

– Я боюсь показаться бестактной.

– Бестактной? Что ж, тем интереснее!

– По-вашему, граф Люсьен храбр или безрассуден?

– Почему вы полагаете, что он безрассуден?

– Безоружный, он заслонил меня собою от этого мужлана. Он не следит за модой. И он так дерзко отвечал его святейшеству…

– Неужели вы думаете, что ему пригодилась бы шпага? Едва ли он мог бы вызвать на дуэль простолюдина, даже если бы его величество и разрешал дуэли, а он их запрещает. Без сомнения, этот мерзавец должен был счесть себя счастливчиком, ведь граф Люсьен мог приказать своим слугам избить его до полусмерти.

Мадам движением подбородка указала на противоположный угол зала, где граф Люсьен беседовал с маркизой де ла Фер. Каштановый парик и золотые кружева любимого королевского придворного сияли в свете свечей.

– А если говорить о моде, что именно вас не устраивает? – лукаво улыбнулась мадам. – Мадам де ла Фер вполне довольна его обликом, а ее вкус считается безупречным. Быть может, вы сравниваете наши моды с теми, что приняты на Мартинике?

– Помилуйте, мадам! Откуда же на Мартинике взяться собственным модам! Как только в гавань Фор-де-Франса входил корабль, мы устремлялись за свежими новостями. Офицеры мало что могли сообщить нам, а вот пассажиры иногда рассказывали, что носили в Париже в прошлом сезоне.

– Я равнодушна к моде, – совершенно искренне заявила мадам. Она одевалась несколько затейливей, чем мадам де Ментенон, поскольку не была столь подчеркнуто благочестива, однако редко оживляла свой придворный роброн драгоценностями, редко выбирала яркие цвета и непременно прикрывала пышную грудь палантином. – Мне бы так хотелось пожить в Фор-де-Франсе!

– Последние пять лет я провела в монастырской школе. Там все одевались одинаково, вне всякой моды.

– В таком случае как же вы можете судить о костюме месье де Кретьена?

– Благодаря воспитанницам Сен-Сира, мадам. Если они не обсуждали вопросы религии, что случалось очень редко, то говорили и о жизни при дворе, и о его величестве, и обо всех новых веяниях моды.

Мадам усмехнулась:

– Что ж, значит, они не хотят беспрекословно повиноваться старой шлюхе! Рада это слышать.

– Говорят, что при дворе только молодой офицер, получивший увольнительную в полку, имеет право отрастить усы, или подвязывать парик, или распускать концы шейного платка. Полагаю, месье де Кретьену было бы неудобно ходить со шпагой…

– Сегодня вечером он гладко выбрит, да и парик на нем весьма элегантный.

– Может быть, кто-то объяснил ему с глазу на глаз, – робко предположила Мари-Жозеф, – что незачем следовать офицерским обычаям?

– Почему же? – тоже вполголоса откликнулась мадам. – Не хочу сказать, что его величество позволил бы любому офицеру явиться ко двору прямо с поля брани, в пыльных сапогах и в подвязанном парике. Но полагаю, он не стал бы упрекать в этом месье де Кретьена.

– Граф Люсьен участвовал в сражении?

– Не просто участвовал, а, как и всякий молодой аристократ, заслуживший благосклонность его величества, командовал полком – прошлым летом в битве при Стенкирке, а несколько недель тому назад – при Неервиндене*. Он проскакал целую ночь, чтобы вовремя добраться до Версаля и сопровождать его величество в Гавр.

Мари-Жозеф взглянула на графа Люсьена другими глазами, увидев в нем офицера, вооруженного шпагой, а не тростью. Мадам де ла Фер что-то произнесла. Он восхищенно рассмеялся. Дама улыбнулась в ответ, отвела от лица веер, и на щеках ее обнажились глубокие оспенные рубцы.

Граф Люсьен отпил глоток вина. Мари-Жозеф испугалась, что он обернется, заметит ее, побледневшую от стыда, и тотчас же прочитает ее мысли, но он не обернулся. В отличие от Лоррена, месье или Шартра, он всегда сосредоточивал внимание на собеседнике, сейчас был полностью поглощен разговором с мадам де ла Фер и не стрелял глазами по сторонам в поисках развлечения повеселее, случая возвыситься или прелестницы с безупречно гладкой кожей.

– Неужели вы думали, – спросила мадам, – что он не принимал участия в кампании?

– Признаюсь, мадам, именно так, – сказала Мари-Жозеф, – или даже совсем не думала, а просто предположила и приняла без доказательств. – Она попыталась улыбнуться. – Мой брат подверг бы мои методы жестокой критике. Во время эксперимента они бы не оправдали себя.

– Храбр месье де Кретьен или безрассуден? Я умоляю сына избегать безрассудства, но отдала бы все на свете, чтобы его сочли храбрым. И он действительно храбр. Шартр с твердостью, как подобает воину, перенес ранение. Рана его была не особенно тяжкой, но даже такая способна лишить нас близкого человека, дай только волю докторам.

– Месье де Шартр очень храбр, – с готовностью согласилась Мари-Жозеф. – Уверена, что нога его к зиме будет как новенькая.

– Нога?

– Разве вы не сказали, что он был ранен в ногу?

– Нет, в руку. Одной мушкетной пулей в клочья изодрало полу его платья, а другой… – Мадам вытянула руку и коснулась собственного плеча, словно испытывая боль от одной мысли о страданиях сына. – Он сам извлек пулю, а месье де Кретьен перевязал ему рану. Она затянулась быстро и не воспалилась, так что теперь я готова простить графу его многочисленные недостатки.

– И что же это за недостатки, мадам?

Вместо ответа мадам выразительно указала подбородком в сторону графа. К мадам де ла Фер присоединились прекрасные мадемуазель де Валентинуа и мадемуазель д’Арманьяк, соперничавшие за место первой придворной красавицы, и вот уже все три дамы вовлекли графа Люсьена в разговор. Они кокетничали самым возмутительным образом.

– Мадемуазель Прошлая, мадам Настоящая и мадемуазель Будущая, – перечислила мадам. – Впрочем, мадемуазель Будущая совершенно безмозглая, она быстро ему наскучит. Но есть и более существенный недостаток – его религиозные взгляды.

– Его религиозные взгляды? Мадам, вы хотите сказать, – Мари-Жозеф понизила голос, – что он еретик?

– Неужели король будет держать в советниках протестанта? Конечно нет. Он атеист.

Мари-Жозеф не могла в это поверить. Она робко улыбнулась, ожидая, что мадам рассмеется и уверит ее, что пошутила. Но мадам как ни в чем не бывало продолжала:

– А потом они вернулись к своим полкам. Нет, в ногу ранили не Шартра, а месье де Кретьена.

«Слава богу, – думала Мари-Жозеф, – мадам не подозревает, что я все перепутала: мне ведь казалось, что Шартр хромает, потому что был ранен, а граф Люсьен хром от рождения»

– После ранения Шартр мог бы вернуться ко двору, но, разумеется, не захотел. Да и Кретьен не захотел. Мужчины для меня загадка, душенька.

– Да, мадам.

– Поэтому я не могу ответить на ваш вопрос, – заключила мадам. – Ни одна женщина со времен Жанны д’Арк не знала разницы между храбростью и безрассудством на поле брани. А вспомните только, как она кончила!

________________________________

* Битвы при Стенкирке (1692) и при Неервиндене (1693) (на территории современной Бельгии) – кровопролитные сражения между французскими войсками и англо-шотландско-голландско-немецкой коалицией в ходе войны Франции и Аугсбургской лиги за Пфальцское наследство. Не принесли решающей победы ни одной из сторон.

Мари-Жозеф пробиралась меж стайками придворных, едва держась на ногах от изнеможения, ослепляемая светом свечей и сиянием золота и драгоценностей. По поручению мадам она искала Лотту.

Игорный салон наполняли клубы табачного дыма, оглушали взрывы отчаянного смеха. По столам передвигали туда-сюда золотые монеты и фишки. Игроки либо изо всех сил сжимали карты в руках, словно пытаясь выдавить из них еще одного короля и королеву, либо с трудом держали их в усталых пальцах, небрежно откинувшись на спинки стульев.

– Черт бы тебя побрал! – Мадам Люцифер хлопнула картами по столу. – Чтоб тебя! Разрази тебя гром!

Месье де Сен-Симон, невзрачный молодой человек, на которого никто не обратил бы внимания, не будь он герцогом и пэром Франции, подвинул к себе выигрыш:

– Мадам, умоляю, пощадите чувства святого отца!

Позади мадам де Шартр стоял Ив. Она снова выругалась и подняла на него глаза.

– Бедный отец Ив! – протянула она. – Что же, мы все прокляты?

– Матросы научили меня пропускать брань мимо ушей, мадам.

– Из меня получился бы неплохой матрос, – заметила мадам Люцифер.

Игроки рассмеялись, за исключением Сен-Симона.

Мари-Жозеф проскользнула в Салон Марса. Камерный оркестр исполнял тихую, размеренную музыку, столь любимую при дворе его величества, олицетворявшую роскошь, от которой высокомерная Франция не готова была отказаться даже перед лицом войны и неурожая.

В приоконной нише мерцало новое сизо-серое платье Лотты, лишь отчасти скрытое занавесями. Мари-Жозеф поспешила было к ней, но в последнее мгновение остановилась. Лотта была не одна. Герцог Шарль склонялся к ней, что-то нашептывая ей на ушко, и Лотта заразительно смеялась. Она сияла от радости, словно освещая их укромный уголок.

«Уверена, мадам не одобрила бы такого поведения, – подумала Мари-Жозеф, – и все же что дурного в беседе? Однако я не должна поставить подругу в неловкое положение».

Она подошла поближе к неплотно задернутым занавесям:

– Мадемуазель?! Где вы, мадемуазель?! Ваша матушка зовет вас.

Ее стратегия возымела действие.

– Мари-Жозеф!

Мари-Жозеф обернулась. К ней шли Лотта и Шарль Лотарингский. Мари-Жозеф присела в реверансе.

– Ваша матушка послала за вами, она желает, чтобы вы сопровождали ее, – сказала она.

– Бедная мама, на самом деле она хочет всего лишь поскорее уйти и лечь спать. Нет-нет, мы присоединимся к ней вместе с Шарлем. Я знаю, где она. Если вы пойдете с нами, тоже попадете в ловушку. Вы не возражаете, Шарль?

Герцог галантно поклонился. Костюм иностранного принца не отличался пышностью, столь любимой версальскими придворными, но лицо у него было приятное.

– Буду счастлив сопровождать мадам, – заверил он, – и надеюсь снискать ее расположение.

Они ушли, оставив Мари-Жозеф в одиночестве. Держась вдоль стен, она прошла по залам. На картинах великих мастеров, в том числе преподнесенных чужеземными монархами, мифологические и исторические герои задумчиво взирали вдаль или мужественно сражались на поле брани, возлежали на роскошном ложе или неслись средь облаков по небесам на крылатых колесницах. Очень часто его величество украшал собою эти полотна в облике торжествующего Аполлона, Зевса, римского императора или просто самого себя, Людовика Великого, верхом на боевом коне или восседая на троне.

Другой портрет запечатлел королеву Марию Терезию и монсеньора дофина, в ту пору маленького мальчика, в парных красно-черно-золотых костюмах, сверху донизу расшитых жемчугом. Мария-Терезия держала в руке маску, намереваясь надеть ее на балу.

«Как жаль скрывать такой чудесный, нежный цвет лица – не важно зачем», – подумала Мари-Жозеф. Королева была белокурой, ее бледные волосы, даже брови, казались отлитыми из белого золота, а глаза у нее были серые. Повинуясь внезапному капризу, Мари-Жозеф сделала реверанс портрету покойной королевы.

Мари-Жозеф вошла в Салон Дианы, не замечая, куда идет, забыв обо всем на свете, не в силах оторвать взор от картин. Внезапно она замерла. Прямо перед нею его величество играл в бильярд с Яковом, королем английским, месье и шевалье де Лорреном. Остальные придворные завороженно следили за ними.

«Мне следовало сделать реверанс? – пронеслось у нее в голове. – Я по невежеству допустила нарушение этикета?»

Однако никто даже не обернулся, и она решила, что лучше не привлекать к себе внимание. Она не могла пройти по залу, восхищенно рассматривая картины, но могла наблюдать за игрой его величества, а это было куда более высокой честью. По залу разлилось блаженное тепло, его переполнял терпкий дым, это тоже было приятно, но ей нестерпимо жали туфли.

«Я никогда не бодрствовала так поздно, – подумала Мари-Жозеф, – с тех пор как на Мартинике, еще вместе с Ивом, ночью, тайком выскользнув из дому, убегала на берег моря собирать крабов, которые выползали из фосфоресцирующих волн».

В монастырской школе полагалось ложиться вскоре после наступления темноты, а вставать еще до рассвета, а о том, чтобы убежать к морю, даже мечтать не приходилось.

Его величество нанес мастерский удар, и шар со стуком откатился в лузу. Месье и Лоррен зааплодировали, и все зрители последовали их примеру.

Яков от досады ударил кием оземь и выругался:

– Черт побери, кузен Льюис, вы снова разгромили меня наголову! Вам дьявольски везет!

Он говорил с акцентом, и пришепетывал, и оскорблял всех присутствующих, кроме его величества, своим непочтительным обращением с монархом.

– Упорный, ожесточенный поединок, – произнес месье, чтобы рассеять неприятное впечатление, произведенное словами Якова.

– Благодарю вас, дорогой брат, – откликнулся Людовик, а остальные придворные окружили его и принялись шумно поздравлять.

Мари-Жозеф не тронулась с места, ибо ей не пристало равнять себя с принцами и герцогами.

Рядом, опираясь на эбеновую трость и медленно потягивая вино, стоял граф Люсьен. Заметив ее, он поклонился, и она ответила на его поклон. Она хотела поговорить с ним, не для того чтобы попросить извинения за свои нелепые домыслы, так как надеялась, что не дала ему повода о них догадаться, но чтобы загладить свою вину учтивостью и обходительностью.

– Нога причиняет вам сильную боль, граф Люсьен? – спросила она. – Надеюсь, вскоре вы сможете забыть о ране.

– Мазь месье де Баатца исцелит меня за неделю-две, – предположил он. – Рецепт его престарелой матушки спас меня от хирургов.

– Мадам так благодарна вам за выздоровление Шартра! И я тоже очень признательна вам.

– За выздоровление Шартра?

– За храбрость, проявленную вами сегодня утром.

Граф Люсьен слегка поклонился. Рядом, за бильярдным столом, придворные на словах разыгрывали королевскую партию. Мари-Жозеф удивилась, почему граф Люсьен не остался рядом с его величеством.

– Вы не играете в бильярд, граф Люсьен? – спросила Мари-Жозеф.

– Когда-то играл, – ответил он, – но сегодня забыл свой кий. – И тоном сухим, как пески Аравийской пустыни, добавил: – Такой изогнутый.

Он обрисовал в воздухе очертания изогнутой палки, которая позволила бы ему дотянуться до бильярдного стола.

Мари-Жозеф мучительно покраснела.

– Простите меня, – пролепетала она, – прошу меня извинить, я не хотела…

– Мадемуазель де ла Круа!

Она умолкла.

– Мадемуазель де ла Круа, с тех пор как я заметил, что я карлик, прошло много лет. Всем это известно. Не стоит смущаться оттого, что вы тоже это заметили.

Если до этого мгновения она боялась, что снова оскорбила его, то теперь опасалась, что он будет над ней смеяться. Он сделал еще один глоток вина, смакуя его, поглядывая на нее над краем серебряного кубка, который, в отличие от Шартра, не торопился осушить. Он вполне твердо держался на ногах, легкое опьянение выдавала лишь нарочитая рассчитанность движений. Его массивный сапфировый перстень сверкал на фоне серебряного кубка.

– Я могу нарисовать ваш портрет? – спросила Мари-Жозеф.

– Для кабинета редкостей или галереи уродцев? Вы повесите его среди изображений диких людей и морских чудовищ?

– Помилуйте, как можно! У вас прекрасное лицо. У вас прекрасные руки. Мне так хочется вас нарисовать.

Граф Люсьен допил последние капли вина. Неведомо откуда явился за его пустым кубком лакей. Граф нетерпеливо махнул рукой, отказываясь от следующего.

«Он не согласится, – подумала Мари-Жозеф, – а я снова сказала что-то не то».

– Вы заняты другим, – продолжил граф Люсьен, – а мне надлежит принимать участие в церемонии отхода ко сну его величества.

Люсьен поклонился мадемуазель де ла Круа и, хромая, зашагал прочь.

«Мазь месье де Баатца вскоре утишит боль в моей ране, – размышлял Люсьен, – а физические упражнения вернут гибкость суставам и избавят от боли в спине».

Когда он проходил по залу, маркиза де ла Фер встретилась с ним глазами; он остановился и поцеловал ей руку. Наедине с ним она не столь стеснялась изуродованной кожи.

– Моя карета в вашем распоряжении, дорогая Жюльетт, – напомнил он.

– Вы ко мне не присоединитесь?

– Мне придется скакать домой верхом на Зели, – сказал он, – и последую за вами, как только мы уложим в постель его величество.

– Ваш слуга может прискакать на… Ах, я и забыла, вы никому не дозволяете ездить на своих арабских скакунах, это только ваше право.

– Мой слуга мог бы отвести Зели домой в поводу, но я весь вечер простоял в Салоне Дианы. Никакой слуга не способен сделать так, чтобы я вновь ощутил прилив сил и радость жизни.

Она улыбнулась ему, и в свете свечей ее огромные карие глаза словно на мгновение наполнились слезами.

– Конечно, дорогой. Это моя забота.

Она нарочито затрепетала ресницами и взмахнула веером, подражая записным кокеткам. Он засмеялся, снова поцеловал ей руку и присоединился к королевской свите, которой предстояло присутствовать при уютной церемонии отхода его величества ко сну.

Ив с трудом заставил себя продолжить беседу с мадам де Шартр. «Интересно, как эта дама, столь юная и столь сомнительного происхождения, может быть столь надменна», – дивился он. Она требовала больше королевских прав и привилегий, чем законнорожденные члены августейшей фамилии. Его величество был воплощением хороших манер, великий дофин так привык к самоуничижению, что сделался почти невидим, а августейшие внуки вели себя как обычные мальчишки, вот только роскошно одетые.

– Сегодня вечером вы принесли мне несчастье, отец де ла Круа, и я требую, чтобы вы загладили свою вину.

– Не могу в это поверить, мадам де Шартр, да и вообще не верю в судьбу – добрую ли, злую.

– Вы весь вечер простояли за моей спиной, и я проиграла, поэтому я возлагаю на вас вину за свое поражение.

– В таком случае, если бы вы выиграли, это тоже было бы моей заслугой? – спросил он.

Закрыв свой китайский, сандалового дерева веер, она пристально и совершенно недвусмысленно воззрилась на него. В ее сложной прическе мерцали и покачивались золотые китайские украшения, подвески на них время от времени сталкивались, нежно позванивая.

– Разумеется, отец де ла Круа, я бы и еще кое-что не отказалась добавить к списку ваших заслуг, если бы вы знали, как об этом попросить.

Ему показалось, что она с ним флиртует, хотя свой вопрос он задал вполне искренне, без всякой задней мысли. Он так долго пробыл среди мужчин – матросов, иезуитов, студентов университета, – что давным-давно забыл то немногое, что знал о вежливой беседе в женском обществе. Мадам де Шартр весьма двусмысленно толковала все его изысканные и учтивые комплименты.

Невзирая на честь, которую оказал ему сегодня вечером его величество, на восхищение придворных и внимание красавиц – он ведь мог оценить их красоту, в конце концов сотворенную самим Господом, – Ив хотел бы сейчас оказаться в своей уединенной комнате. Ему предстояло описать вскрытие русалки. Он должен был убедиться, что Мари-Жозеф не забыла о рисунках. А еще ему просто необходимо было поспать хотя бы несколько часов, чтобы днем завершить изучение трупа морской твари.

В зал вступил церемониймейстер, выкликая: «Дорогу его величеству!» Мадам де Шартр сделала шаг в сторону, присев в глубоком реверансе. Ив поклонился, украдкой поглядывая на удаляющуюся спину его величества и устремившуюся за ним свиту.

«А вдруг мне следует присутствовать не только на церемонии утреннего пробуждения его величества, но и на церемонии августейшего отхода ко сну?» – подумал Ив, но отогнал пустые опасения, ведь граф Люсьен известил бы его о новых, дополнительных обязанностях. Его величество прошествовал мимо, с королем Яковом ошуюю и его святейшеством одесную, а граф Люсьен с другими придворными следовал за ними по пятам. Его святейшество мимолетно взглянул на Ива и нахмурился; граф Люсьен прошел, словно не заметив.

Парадные апартаменты были переполнены, пока в них находился король. Теперь они опустели, а через мгновение погрузятся во тьму, ибо задержавшиеся придворные заспешат прочь, позевывая и сетуя на поздний час и скуку. В парадные апартаменты толпой хлынули слуги придворных его величества, гася свечи, чтобы они не успели больше прогореть ни на волос.

– Идем со мной, – промолвила мадам де Шартр.

– Почту за честь проводить вас к вашему супругу, – откликнулся Ив.

– К супругу?! Вот еще! Да на что он мне сдался?!

Она засмеялась и кинулась прочь, на ходу обернувшись и бросив ему через плечо, даже не потрудившись понизить голос:

– Вы разочаровали меня, отец де ла Круа!

Ив знал, чего она жаждет. Он утратил девственность, о чем глубоко сожалел, однако после рукоположения он ни разу не нарушил обета целомудрия. Мадам де Шартр столь страстно желала забыть о своих супружеских клятвах, что это необычайно смущало Ива и уберегало от искушения.

Впервые за весь этот бесконечный вечер он остался в одиночестве. Он поведал историю о пленении русалки, наверное, раз двадцать, историю о неразлитом вине – столько же. Лишь немногие из придворных его величества бывали в море. Они ожидали, что Ив расскажет им о чудесных приключениях и таинственных опасностях, а не правдиво опишет неудобства, скуку вроде той, на которую они вечно жалуются в Версале, и часы, дни и даже недели ужаса и страданий во время штормов.

Ив прошел по темным опустевшим покоям, откуда уже удалились хоть сколько-нибудь значительные лица. Пока слуги придворных собирали огарки для своих господ, слуги его величества заменяли их новыми свечами. Ни одну свечу нельзя было зажигать для его величества дважды. Прослужив его величеству обычный срок, три месяца, придворный мог следующие три месяца освещать свой дом огарками. Такова была одна из привилегий, которыми пользовались придворные «короля-солнце».

Ив спустился по великолепной Посольской лестнице, потому что не мог добраться до своих крошечных каморок на дворцовом чердаке иначе, как спустившись на первый этаж и взобравшись по узенькой лесенке. Неожиданно из темноты выступил кто-то в ослепительном пурпуре:

– Отец де ла Круа?

– Ваше преосвященство? – поклонился Ив кардиналу Оттобони.

– Его святейшество вызывает вас к себе, – сказал кардинал на латыни.

Ив, тоже на латыни, ответил:

– Я всецело в распоряжении его святейшества.

Кардинал Оттобони торжественно проплыл дальше, на террасу, и простер руку по направлению к саду. Его святейшество стоял меж водными партерами, устремив взор вдаль, на навершие шатра, в котором обитала русалка.

– Следуйте за мной, отец де ла Круа, – велел его святейшество.

Ив поспешил к Иннокентию. Оттобони остался на террасе. Иннокентий повел Ива подальше от любопытных ушей, в сторону оранжереи, в благоуханное цветочное облако. Встав рядом, они устремили взор на ряды маленьких деревьев.

– Я огорчен, – наконец промолвил папа.

– Прошу прощения, ваше святейшество.

– Я огорчен вашими недопустимо мирскими занятиями.

– Но я лишь ищу в природе Господню истину и Господню волю.

– Не вам решать, – прервал его папа, – что есть Господня истина и что есть Господня воля.

Иннокентий говорил по-прежнему мягко, однако от Ива нисколько не укрылась его суровость.

– Я огорчен языческой пьесой, написанной вашей сестрой.

– Ваше святейшество, умоляю вас, в своей невинности она и не предполагала, что совершает что-то недостойное…

– Успокойте меня, сын мой, избавьте меня от страха за душу вашу и вашей сестры.

– Я благодарен вам за участие, ваше святейшество.

– При дворе моего кузена вас окружают опасности. Повсюду таятся распутство, блуд и разврат. Кругом не счесть еретиков. Король выбирает в советники атеистов и уродцев.

– Меня оберегают мои обеты и моя вера, ваше святейшество.

– А когда вы в последний раз служили мессу или принимали исповедь?

– Много месяцев тому назад, ваше святейшество.

– Значит, вы забыли о своих обетах и своей вере.

Иннокентий двинулся меж клумбами, словно затканными цветочными узорами. Ив последовал за ним, стараясь держаться немного поодаль от святого отца, дряхлого старца.

– Быть может, отец де ла Шез позволит мне служить мессу вместе с ним… или принять исповедь…

– Быть может, отец де ла Шез соблаговолит исповедовать вас, – прервал его Иннокентий. – Я уж и не спрашиваю, когда вы последний раз исповедовались.

Иннокентий дошел до лестницы, ведущей на террасу. Он взял Ива под руку, ища поддержки, и вместе они направились во дворец.

– Год, посвященный углубленным размышлениям о божественном и созерцанию, возможно, пойдет вам на пользу, – произнес Иннокентий. – Вам стоило бы на год удалиться в монастырь и принести обет безмолвия…

Ив невероятным усилием воли заставил себя молчать. Он был уверен, что если попытается возразить, то немедленно отправится в ссылку. А если отправится в ссылку, то утратит расположение короля и возможность продолжать исследования.

– Я помолюсь за вас и подумаю, что более всего будет вам на пользу.

Иннокентий протянул Иву руку. Ив преклонил колени и поцеловал папский перстень.

Мари-Жозеф взбегала по узкой лесенке на дворцовый чердак. Было уже поздно. Они с Лоттой помогли мадам без всяких затей отойти ко сну, а затем Мари-Жозеф, как обычно, помогла Лотте освободиться на сон грядущий от пышных одеяний.

«Смогу я сегодня заснуть? – думала она. – После таких волнений, после таких великолепных развлечений…»

Она снова вспомнила, как губы шевалье коснулись ее пальцев и как ее, неожиданно для нее самой, пронзила дрожь наслаждения. Она гадала, каково было бы его поцеловать. Монахини внушали ей, что поцелуи порочны и есть не что иное, как путь ко греху, искушению и страданиям. Однако поцелуй руки в конце концов оказался не столь уж страшным.

Внезапно за ее спиной послышался смех и шаги, заглушаемые потертым ковром: следом за ней поднимались дама в переливчатой, под стать оперению колибри, маске и мужчина в маске козла или сатира. Они прижимались друг к другу в узком проходе. Мари-Жозеф немедленно узнала Шартра и решила, что дама – мадемуазель д’Арманьяк, но уж во всяком случае никак не мадам Люцифер. Шартр сладострастно водил козлиной мордой по ее шее и бодал ее рожками, пока она не откинула голову и снова не засмеялась низким, грудным смехом.

Ее элегантный фонтанж сбился, локоны упали на лицо, ленты запутались в причудливых перьях, украшавших маску. Она сорвала фонтанж и швырнула, так что он покатился вниз по ступенькам, а ленты и кружево запачкались, и бросилась Шартру на шею. Не размыкая объятий, поминутно спотыкаясь, они карабкались по лестнице, то и дело падая, снова и снова целуясь, задыхаясь, с безумием страсти ощупывая друг друга. Шартр рванул завязки ее корсета, простонав: «Не лишайте меня мужественности, мадемуазель!»

Мари-Жозеф только хотела бежать, как вдруг взгляд Шартра из-под козлиной маски упал на нее. Она испуганно присела в реверансе.

– Прошу прощения, сударь, – только и сообразила пролепетать она.

Мадемуазель д’Арманьяк поспешно выдернула руки из-под пол его расшитого золотом жюстокора и блестящего камзола. Один чулок у него сполз, вяло обвившись вокруг подвязки. Мадемуазель д’Арманьяк злобно воззрилась на Мари-Жозеф, поправляя маску: показывать лицо не входило в ее планы. Сбившееся платье обнажило ее груди, со сверкающей бриллиантовой мушкой пониже левого соска. Она подтянула корсаж, пытаясь хоть как-то прикрыть наготу.

– Не знаю, кто вы, – холодно ответил Шартр Мари-Жозеф, темными обезумевшими глазами глядя на нее из-под рогатой полумаски. Взор его косящих глаз и вправду своей распаленной похотью напоминал козлиный.

– Но месье де Ш…

– Вы обознались. – Он с ухмылкой поднял маску. – Впрочем, может быть, мадемуазель де ла Круа, вы хотели бы присоединиться к нам?

– Нет! – в ужасе вырвалось у Мари-Жозеф.

– Какая жалость! Спокойной ночи.

Он снова опустил маску, скрыв безумный, блуждающий, ни на чем не останавливающийся глаз и опять превратился в сатира. Он припал к груди мадемуазель д’Арманьяк, вновь обнажив ее и впиваясь в нее поцелуями. Она гладила его длинные кудрявые волосы и прижимала его к себе все теснее и теснее, не сводя глаз с Мари-Жозеф. Когда он оторвался от нее, бриллиантовая мушка осталась у него на подбородке.

Они оба рассмеялись и кинулись вверх по ступеням, протиснувшись на лестничной площадке мимо Мари-Жозеф и не обращая внимания ни на ее реверанс, ни на ее смущение. Распахнулась дверь в комнату мадемуазель д’Арманьяк. Послышалось сначала шуршание, а потом сухой звонкий треск разрываемого шелка; дверь с грохотом захлопнулась.

На лестнице, в коридорах, во всем дворце воцарились тишина и мрак.

Мари-Жозеф бросилась бежать, ворвалась к себе в комнату и плотно затворила дверь. Оделетт испуганно села в постели, сонно щурясь на свет единственной свечи:

– Что случилось, мадемуазель Мари?

Оделетт выскользнула из-под перины и кинулась к ней.

– Ничего, я просто увидела…

– Неужели вы не знали? – удивилась Оделетт, когда Мари-Жозеф описала ей, что видела на лестнице. – Никогда не замечали? Они спариваются, как воробьи под застрехой.

– Не употребляй таких выражений, дорогая Оделетт.

– Что же они, соединяются в любви? Они что, любят друг друга? По-моему, только спариваются. Никакой любви я не замечаю.

– Ну хорошо. Скажи «совокупляются».

Оделетт рассмеялась:

– Уж лучше говорить как есть, без прикрас, выходит не так противно. Пойдемте, я уложу вас в постель.

Мари-Жозеф не стала возражать, когда Оделетт помогла ей снять придворный роброн и расплести волосы.

– И что же, вы встретили сегодня принца, мадемуазель Мари?

– Да.

– И он вас заметил?

– Надеюсь, что да, – сказала Мари-Жозеф. – Вот только… у него нет посланника, так что и не знаю, угодит ли он тебе?

– Посланник всегда находит похищенную принцессу, – прошептала Оделетт.

Мари-Жозеф обняла ее, желая, чтобы придуманная ею сказка воплотилась в действительность.

В одной рубашке, Мари-Жозеф подошла к окну и взглянула на раскинувшийся внизу сад, на шатер русалки, прислушиваясь, не раздастся ли ее песня. Но в ночных садах царило безмолвие.

– Ложитесь спать, мадемуазель Мари, а то постель совсем остынет.

– Наверное, я не смогу заснуть, – сказала Мари-Жозеф. – И мне нужно покормить русалку. Помоги мне надеть амазонку и грей постель, пока я не вернусь.

– Расскажите мне о своем принце!

Оделетт встряхнула амазонку.

– Мой брат у себя?

– У себя, спит, а обе двери закрыты. Он ничего не услышит!

– Ты уже видела моего принца, – издалека начала Мари-Жозеф, – самого красивого мужчину в покоях мадам.

– Но в покоях мадам не было красивых мужчин, – возразила Оделетт, застегивая крошечные гагатовые пуговки.

– Шартр красив…

– Безобразен, хуже демона.

– Неправда! А месье…

– Милый.

– Допустим, ты права. Милый.

– Я же сказала! Там не было красивых мужчин.

– Но не могла же я метить столь высоко и выбрать члена королевской семьи? Я имела в виду шевалье де Лоррена.

– Друга месье.

– Да.

Она предвидела, что Оделетт начнет ее высмеивать: «Какой старик! Связался черт с младенцем!» – но, как ни странно, Оделетт промолчала.

– Он ведь очень красив, согласись!

– Да, он красив, мадемуазель Мари.

– Но он тебе не нравится.

– Он очень красив.

– Так в чем же дело? – воскликнула Мари-Жозеф. – Я бесприданница, он и не посмотрит в мою сторону. – Она помедлила. – Но… он поцеловал мне руку, вполне благопристойно. То есть почти благопристойно. Он не пытался со мной заигрывать, как Шартр, – во всяком случае, не так грубо. – И тут ее прорвало: – Шартр прямо на лестнице обнажил грудь мадемуазель д’Арманьяк! А она… мне кажется, она дотронулась до его… – Мари-Жозеф замялась, подыскивая подходящее слово, – органа размножения.

– То есть схватила его за член.

Мари-Жозеф хотела было изобразить оскорбленную невинность, но вместо этого хихикнула.

– На лестнице. Где ты научилась всем этим словам, Оделетт? На Мартинике ты так не выражалась.

– В монастырской школе, где же еще. – Оделетт нырнула в постель и натянула одеяло до подбородка. – У матери настоятельницы.