Глава 11

Прохлада дворца здесь, на террасе над садами, сменилась блаженным теплом. Солнце уже прошло половину пути, неуклонно стремясь к полудню. «Как сегодня тепло!» – с благодарностью подумала Мари-Жозеф.

Дорожки обрамляли цветы в кадках; тысячи апельсиновых деревцев наполняли воздух сказочным благоуханием. Над цветочными узорами клумб тихо жужжали пчелы.

Фонтанные механизмы поскрипывали и постанывали, разбивая хрустальную тишину Версаля на множество звонких осколков. Фонтаны – фонтан Латоны и фонтан Посейдона, фонтан Нептуна и фонтан Дракон – взмывали в небо высокими струями и исторгали мощные потоки. Обыкновенно фонтаны запускали только для его величества, но на сей раз они били безостановочно: решено было отключить их только после Карусели.

Сады наводнили посетители, стекающие по Зеленому ковру и образующие целые заводи возле фонтана Аполлона и шатра русалки. Толпа увлекла Мари-Жозеф словно мощным потоком, и она, не в силах сопротивляться, чувствовала себя легче перышка.

«Русалка, бедняжка, наверное, там совсем проголодалась, – подумала Мари-Жозеф, – я ведь и вправду надеялась покормить ее, как только слуга принесет рыбу. Но может быть, все к лучшему. Я подманила ее и уговорила взять рыбу у меня из рук…»

Мари-Жозеф потерла воспаленное запястье и не без опаски решила: «Если она очень сильно проголодалась, то, может быть, я уговорю ее делать то, что я скажу».

Мари-Жозеф то и дело приходилось проскальзывать мимо и между отдельных стаек посетителей – семей с детьми, дедушками и бабушками, представителей двух, трех, а то и четырех поколений, восхищенно разглядывавших прекрасный королевский дворец и чудесные сады. Разгуливая теплым, солнечным днем в лучших нарядах – мужья с взятыми напрокат шпагами, жены в платьях, отделанных серебристыми кружевами, дерзко бросающие вызов законам против роскоши, дети в лентах, ведомые на детских поводках, – жители Версаля, Парижа и любого города Франции надеялись хоть одним глазком увидеть Людовика Великого.

Свернутое полотенце доставляло Мари-Жозеф досадные неудобства.

«А что, если взять да и выбросить это наказание до завтрашнего дня? – размышляла Мари-Жозеф. – Вот уж докука! Еще одна шутка Господня, но посмеяться над ней можно, только если она не по твоему адресу».

В монастыре ее духовник пришел в ярость, когда она спросила, шутит ли Господь. Господь Бог творит чудеса и обрушивает на грешников кару, такую как, например, месячные кровотечения у женщин, – но никогда не шутит.

«Как печально, – подумала Мари-Жозеф, – быть всемогущим и бессмертным, но не обладать чувством юмора».

У подножия холма, вокруг русалочьего шатра, прямо на ее глазах собиралась разъяренная, крикливая толпа. Мари-Жозеф подхватила повыше юбки и бегом бросилась на помощь своей подопечной, опасаясь, что с ней что-то случилось.

– Куда лезешь без очереди! – зарычал на Мари-Жозеф какой-то торговец в одежде из грубого сукна, когда она попыталась проскользнуть мимо него.

– Папа, папа, хочу посмотреть русалку! – потянул его за полу маленький сын.

– Папа, папа, и я, и я тоже! – закричали в один голос еще три мальчика, такие маленькие, что их еще водили в платьицах.

Мать попробовала было унять их, но без толку.

Мужлан резко обернулся и занес руку: Мари-Жозеф не знала, на кого обрушится удар: на нее или на ребенка, который первым начал канючить.

– Сударь!

Ее спасли бархат и кружева платья; она выделялась из толпы, и в ней нельзя было не признать придворную даму.

– Прошу прощения, мадемуазель!

Он поспешно отошел, уводя жену и детей. Они затерялись в толпе, а старший сын все хныкал, требуя, чтобы ему показали русалку.

– Стража! – позвала Мари-Жозеф.

Спустя минуту один из мушкетеров, повелительно крикнув: «Дорогу!», провел ее сквозь толпу в открытый шатер.

– Что вы делаете?! – ошеломленно спросила она. – Зачем вы пускаете всех подряд?

– По приказу его величества, – ответил мушкетер. – Всем подданным его величества дозволено увидеть русалку.

Мушкетеры, подняв полог шатра, по одному пропускали любопытных. Зеваки дивились давешним рисункам Мари-Жозеф (разумеется, зарисовки с тайного вскрытия она надежно спрятала во дворце), заглядывали сквозь прутья решетки и гуськом выходили с противоположной стороны.

Водяная гладь бассейна не шелохнулась.

Мушкетер провел Мари-Жозеф через дверцу клетки до края фонтана.

– А ничего там, в фонтане, и нет, кроме Аполлона, – разочарованно протянул один из зевак.

– Мы не можем выманить эту тварь из воды, – пояснил мушкетер.

– А вы в нее постреляйте, вот она голову-то и высунет.

– Она напугана, – попыталась вмешаться Мари-Жозеф. – Вот вам бы разве не сделалось не по себе, если бы вокруг вашей постели столпились тысячи людей?

– Его величество это не волнует, – сказал мушкетер.

– Русалка – дикая и непредсказуемая.

– О его величестве тоже так говорили, – вставил мушкетер. – В юности.

В ведре билась и плескалась очередная порция живой рыбы. Слуга принес сразу несколько десятков рыбок, значительно больше, чем одному человеку под силу было бы за один присест съесть за обедом, даже если бы он не завтракал и не ужинал. Мари-Жозеф выудила одну сачком. Она улыбнулась, поняв, что слуга выдал свои тайные желания, но тут же посерьезнела, сообразив, что есть досыта ему, скорее всего, удается нечасто.

– Русалка, русалка, смотри! Смотри, какая хорошенькая вкусненькая рыбка!

Она поводила сачком под водой.

Из-под копыт солнечного коня русалка взмахнула раздвоенным хвостом. Заметив это движение, несколько зевак ахнули. Они закричали, толкая друг друга в бок, показывая на русалку и требуя, чтобы Мари-Жозеф снова вызвала ее из глубины фонтана.

– Тише, пожалуйста! – умоляла Мари-Жозеф. – Если не будете шуметь, она, может быть, покажется снова.

По поверхности фонтана пробежала рябь. За русалкой заструились ее длинные темные волосы, защищавшие спину от солнца и скрывавшие поблескивающую медную кожу. Мари-Жозеф достала из сачка рыбку и поманила русалку.

Русалка замерла.

– Русалочка, миленькая, ну подплыви поближе, ну пожалуйста, смотри, какая рыбка.

– Рррыба! – протянула русалка.

Русалка вынырнула из воды. Мари-Жозеф протянула ей рыбку. Русалка выхватила рыбку у нее из руки и с жадностью заглотила ее, разорвав на несколько частей. По воде поплыли рыбья требуха и остатки плавников.

Зеваки ахнули и стали перешептываться в страхе, удивлении и отвращении. Испуганная русалка снова нырнула в глубину. Мари-Жозеф надеялась, что со временем научит русалку не бояться шума. Его величество явно пожелает снова увидеть морскую тварь и показать свою добычу другим монархам. Он захочет, чтобы русалка вела себя достойно.

– Все хорошо, русалочка, – уговаривала Мари-Жозеф. – Шум – не страшный, он вроде волн на морском берегу. Ну плыви ко мне, я тебе дам еще рыбку.

«Если я хочу, чтобы она мне доверяла, я сама должна доверять ей», – решила Мари-Жозеф.

Она опустила руку в воду. Русалка подплыла ближе, излучая тепло.

Внезапно русалка высоко выпрыгнула из воды. На ступени хлынула волна и тут же откатилась снова. Длинные спутанные волосы хлестнули русалку по обнаженным плечам и рассыпались, упав на отвисшие груди. Бледно-зеленая прядь смешно встопорщилась надо лбом.

Зеваки ахнули, завопили и зааплодировали. Мушкетер, грохоча сапогами по деревянному помосту, кинулся к ним, готовый отогнать или утихомирить толпу: нарушать покой королевских садов строго воспрещалось. Однако любопытные, вместо того чтобы броситься в бегство, стали теснее прижиматься к решетке, очарованные, поглощенные необыкновенным зрелищем. Счастливчики заглядывали сквозь прутья, остальные становились на цыпочки, пытаясь что-то рассмотреть из-за их спины.

Русалка снова ушла под воду. Мари-Жозеф погладила ее по голове, и русалка не огрызнулась. Девушка не глядя протянула за спину свободную руку, и мушкетер вручил ей сачок с рыбой. Она опустила сачок с беспокойно бьющейся рыбой в фонтан. Русалка потеребила его, но не смогла извлечь рыбу.

Мари-Жозеф осторожно распутала ячеистую ткань, достала рыбу и протянула ее русалке. Та в два присеста проглотила рыбу и стала оглядываться в поисках добавки. Мари-Жозеф одну за другой скармливала ей рыбок, подманивая все ближе и ближе, пока русалка наполовину не выскользнула из воды и не поставила локти на помост. Зеваки стали испуганно перешептываться.

Мари-Жозеф отпустила ее, а потом снова принялась подзывать и дала ей еще одну рыбку. Три раза исполнив простую команду, русалка немного отплыла и запела, но к Мари-Жозеф больше не приближалась. Девушка вообразила было, что песню русалки можно понять, но потом пожурила себя. «В ней не больше смысла, чем в песне пересмешника», – подумала она.

– А ну, плыви сюда! – приказала Мари-Жозеф.

Русалка умолкла. Она фыркнула, зашипела и так ударила хвостом, что до помоста долетели брызги, хотя их разделяло не менее десяти футов. Она зарычала и отказалась подплывать ближе.

– Вы бы ее лучше как следует поколотили! – посоветовал мушкетер. – Вот тогда она будет шелковая.

– Так я ее только напугаю, – возразила Мари-Жозеф. – Ее никто и пальцем не тронет, пока мне поручено о ней заботиться.

Она покачала рыбкой над водой:

– Ну плыви сюда, ну, русалочка…

Русалка забила хвостом, обрушив на помост мощную волну и забрызгав Мари-Жозеф туфли и подол амазонки.

Она пропела что-то на русалочьем языке, повелительно и властно, нырнула и исчезла из виду.

«Боже мой, – внезапно осознала Мари-Жозеф, – как же я сразу не догадалась, ей же все это наскучило! Она уже выучила урок, неужели она захочет бесконечно его повторять?!»

Перестав подманивать русалку, девушка выпустила в фонтан рыбку, живую добычу. Но, выпустив ее, она подумала: «Если русалка слушается, только когда сочтет нужным, получается, что я ее ничему не научила и никак не выдрессировала?»

Русалка, посвистывая, всплыла на поверхность, но не приблизилась. Зеваки разразились удивленными возгласами. Она ударила раздвоенным хвостом по воде и двинулась к Мари-Жозеф.

Девушка поднялась.

– Дам тебе еще рыбы, когда научишься приплывать на зов, – заключила она. И продолжила, повинуясь вздорному капризу: – И добавки, если ты снова покажешься зрителям!

«Если бы всех тварей и вправду было так легко дрессировать!» – самодовольно улыбнулась она.

Люсьен с трудом взобрался по величественной лестнице, которая вела в покои мадам де Ментенон. В позолоченных кадках играли весенними оттенками оранжерейные цветы.

Стражник отворил одну половинку двойной двери и с поклоном пропустил Люсьена к мадам де Ментенон.

Апартаменты мадам де Ментенон были обставлены аскетично, под стать монастырской келье. Она не принимала щедрых даров короля, предпочитая жить в серой, бесцветной обстановке. Цветам и драгоценностям не нашлось места в ее покоях. Даже стол, за которым заседали его величество и члены Государственного совета, был покрыт простым черным лаком и украшен весьма скромными золотыми инкрустациями.

Люсьен попытался забыть о неловкости и беспокойстве, неизменно охватывавшем его в этих апартаментах. Он не в силах был развеять ни царившую здесь тьму и скуку, ни стойкую антипатию, которую питала к нему мадам де Ментенон. Он мог лишь горделиво не замечать их.

Единственным ярким пятном, выделявшимся на сером фоне, был покров на коленях у мадам де Ментенон. Расшитый шелк ниспадал тяжелыми мягкими складками, словно написанный на холсте великим живописцем. Золотое шитье, сложные переплетения пламенеющих красных, оранжевых и желтых нитей покрывали весь шелк, кроме его центральной части.

Невзирая на духоту в комнате, мадам де Ментенон устроилась в уложенном подушками плетеном кресле, спасаясь от сквозняков за высокой спинкой и подлокотниками. Она аккуратно добавляла один стежок за другим, расшивая последний белый фрагмент покрова цветами крови и солнца.

Мадам де Ментенон сохранила восхитительный цвет лица и сияющие темные глаза, которыми так славилась в юности, однако ныне, в отличие от Людовика, приняла как должное старость и недуги.

Люсьен поклонился:

– Мадам де Ментенон…

Быть с нею изысканно любезным и неизменно почтительным давно стало для него предметом гордости и даже высокомерия. Как бы она ни провоцировала его, как бы ни вызывала его на колкости (а это случалось не так часто, ибо она была далеко не глупа), он ни разу не удостоил ее язвительным, ироничным ответом.

– Надеюсь, вы в добром здравии.

– Мое здоровье позволяет мне творить добрые дела, – откликнулась она. – Тому, кто намерен совершать благодеяния, ломота в костях не помешает.

Она не спросила у него, как чувствует себя он и в добром ли здравии его семейство; подобных вопросов она не задавала никогда и ни разу, насколько он помнил, не произнесла вслух его титула. Ни один его знакомый, кроме нее, не видел никакой иронии в том, чтобы обращаться к атеисту «граф де Кретьен»*.

– Приближается зима, – тихо сказала она, – и люди будут голодать, однако его величество проводит лето в войнах, а осень – в развлечениях. Ах, извините меня за то, что упоминаю при вас о своем горе, вам все равно меня не понять.

Она вновь склонилась над вышиванием.

Люсьен глядел на нее одновременно с раздражением и симпатией. Она не знала ровно ничего о его убеждениях и взглядах и ни разу не снизошла до того, чтобы их выяснить, так как заранее составила мнение о том, каковы все без различия атеисты. Прекрасная, яркая осень только начиналась, а она уже с тревогой ожидала прихода жестокой зимы.

«Мадам Скаррон, – хотел было он сказать, – неужели ваша жизнь с покойным супругом-калекой была столь ужасна? Неужели месье Скаррон ни разу не доставил вам удовольствия или не развлек вас своим знаменитым остроумием? А если доставлять вам удовольствие не позволяли ему недуги, то неужели вы ни разу не почувствовали радости оттого, что сумели заставить его забыть о страданиях? И теперь, в свою очередь, наказываете моего обожаемого монарха?»

Однако он не произнес это вслух и никогда не решился бы заговорить об этом. По крайней мере, с супругой короля.

– Сколь тонкой работой вы заняты, – заметил он, неожиданно для себя ощутив непривычную тоску: вышивание было любимым занятием покойной королевы (он до сих пор хранил подаренный ею платок, сплошь покрытый вышитыми шелком цветами, так что пользоваться им было все равно невозможно), ведь, сказать по правде, ей, глупенькой, печальной, нежной, при дворе супруга и заняться-то более было нечем.

– Это дар, – ответствовала мадам де Ментенон.

Разгладив белый шелк, она подняла покров, чтобы граф де Кретьен мог как следует рассмотреть шитье.

На атласе в муках корчились люди. Кричал воздетый на дыбу, инквизитор вырывал внутренности у женщины, утопающей в крови, а посредине извивался на костре от невыносимой боли обезумевший человек в средневековом платье, и плоть его пожирали языки алого шелкового пламени.

Люсьен безучастно оглядел вышивку:

– И все это сплошь вольнодумцы, либертены и опаснейшие еретики.

– Это вышили мои девочки в Сен-Сире.

– Не пугают ли, мадам, юных школьниц столь жестокие картины?

– Вы правы, сии картины куда как жестоки, однако они способны наставлять в истинной вере. Расшивая покров, мои девочки размышляли о том, что есть ересь, непослушание и их последствия. Я должна как можно скорее завершить работу.

Она вновь склонилась над рукоделием, добавив еще один стежок алого пламени.

– Обыкновенно глаза я вышиваю в последнюю очередь. Но на сей раз я начала с них.

Она вонзила иглу в шелковую ткань.

– Это Эон де л’Этуаль**, предводитель еретиков, глава сатанинского воинства.

– Но его же не сожгли на костре, – возразил Люсьен.

– Вы правы, а следовало бы. Ведь он объявил войну Церкви, грабил монастыри и нарек себя Сыном Божьим.

– Но богатства, отнятые у Церкви, он раздавал крестьянам.

– Но сам он обрел их грабежом и убийством.

– Церковь заточила его в темницу, где он и умер, – сказал Люсьен. Конечно, л’Этуаль был безумен. – Его последователи не отреклись от него и предпочли смерть на костре, но он не был сожжен.

– Не стану с вами спорить, вам лучше известно, что происходило в этих языческих краях. – Мадам де Ментенон сделала последний стежок на огневом вихре, пожирающем л’Этуаля. – Не важно. Его следовало бы сжечь на костре.

– Его величество король!

Стража распахнула для Людовика обе половинки двери, и его величество, прихрамывая, вошел в покои, стараясь не слишком утруждать измученную подагрой ногу.

Люсьен склонился перед королем, поздоровался с отцом де ла Шезом и ответил на торжественное приветствие маркиза де Барбезье. Мстительный и жестокий сын Лувуа после смерти отца занял тот же пост королевского военного советника. Всего раз он позволил себе дерзко и непочтительно говорить с Люсьеном, но, заметив внезапное охлаждение к себе его величества, доказал, что вовсе не глуп, поскольку попросил у Люсьена прощения и заступничества перед королем.

Отец де ла Шез всегда был с Люсьеном безупречно учтив, ибо тщетно надеялся обратить его в христианство и спасти его душу.

Месье де Барбезье нес походное бюро тисненой кожи, а отец де ла Шез, с великим благоговением, – реликварий, дар папы.

Мадам де Ментенон ахнула:

– Сир, это же мощи святого! Их следует поместить в часовне, под охраной…

– Не хочешь взглянуть на них, Биньетт? – осведомился его величество. – После того как отец де ла Шез унесет реликварий, мы сможем увидеть святыню только в престольный праздник.

Она хотела было встать с кресла, но в конце концов предпочла остаться под его защитой. Отец де ла Шез поднес ей раку. Мадам де Ментенон прошептала молитву.

– Она прекрасна…

Перекусив последнюю нить алого, как пламя, шелка, она развернула покров перед отцом де ла Шезом.

– Отец де ла Шез, это работа моих девочек – возьмите ее, и пусть на ней покоится бесценный дар его святейшества.

– Это было бы великолепно, мадам.

Людовик пригласил своих советников за стол для заседаний. Отец де ла Шез поставил цилиндрический ларец с выпуклой крышкой перед его величеством, и Людовик рассеянно погладил золотые чеканные бока и венчающие раку жемчуга.

– Сколь изыскан дар его святейшества, – польстил Барбезье.

Люсьен с отвращением фыркнул:

– Святой как-то обошелся без своих мощей… да и его величеству они ни к чему. Не говоря уже о гробике.

«Интересно, какой безумец первым додумался расчленить тело и один за другим поместить его фрагменты в якобы чудотворные амулеты», – мысленно позлорадствовал Люсьен.

Людовик усмехнулся, но мягко пожурил Люсьена:

– Пожалуйста, избавьте нас от ваших атеистических колкостей. Иннокентий примирился со мной. Полагаю, преподнеся мне реликварий, он не намеревался меня оскорбить.

Его величество призвал своего личного слугу Кантена, в обязанности которого входило пробовать вино, и тот налил Барбезье, де ла Шезу, Люсьену и, наконец, когда гости также пригубили вино и ни один не отравился, его величеству.

Барбезье медлил отпить, вертя бокал в руке.

– За ваше здоровье, ваше величество.

Люсьен выпил вино, потрясенный грубостью молодого министра и позабавленный его позорной нерешительностью. «Выходит, – подумал Люсьен, – он верит слухам, что мадам де Ментенон отравила его отца, и опасается разделить его участь».

Его величество благосклонно принял тосты в свою честь, пригубил вино и принялся за работу.

– Кретьен, – обратился король к адъютанту, – в Бретани нет епископа. Если я назову кандидата на епископство Бретонское, то папа сможет его рукоположить вместе с остальными, тотчас после подписания договора. Кому бы вы хотели отдать это назначение?

– Немо, сир.

Его величество удивленно поднял бровь:

– Никому?

– Если месье де Кретьен не может предложить кандидата, то, возможно, сию должность и доходы следует отдать…

Люсьен перебил отца де ла Шеза:

– Моя семья предпочла бы, чтобы эта епископская кафедра оставалась вакантной.

Он допил вино, и Кантен снова наполнил его бокал.

– Сударь, на одной чаше весов – горсть презренного золота, а на другой – духовное благо всей Бретани! – возразил отец де ла Шез. – Народу необходим наставник. Ваша семья достаточно богата, а у Бретани всегда была слава…

– Довольно, сударь. Я спросил мнение месье де Кретьена, и он его высказал. О своем решении я сообщу вам позднее.

«Новый епископ стал бы посылать бо́льшую часть доходов от своих земель в Рим. Если прихожанам не придется содержать епископа, они смогут платить налоги его величеству, и у них останется хоть что-то, чтобы пережить грядущий неурожай.

Ты преисполнился гордыни, а значит, рискуешь. Ты не соблаговолил объяснить свое мнение королю, не желая, чтобы мадам де Ментенон решила, будто ей удалось пристыдить тебя и склонить к непривычному акту милосердия».

Объяснять свою позицию его величеству не стоило. Монарх обладал немалой проницательностью в делах политики; его величество зачастую угадывал мотивы своих подданных и советников еще до того, как они осознавали их сами.

– Что вы мне сегодня приготовили, де Барбезье?

– Указ, согласно которому в домах протестантов надлежит размещать на постой воинские части.

Барбезье достал бумаги из походного бюро.

– Очень хорошо.

Людовик подписал юридический акт под одобрительными взглядами Барбезье и де ла Шеза. Мадам де Ментенон, уже успевшая заняться новым шитьем, улыбнулась.

Люсьен промолчал, ведь никакие возражения не заставили бы Людовика передумать. Он уже неоднократно пытался переубедить монарха, иногда даже рискуя попасть в немилость. Предполагалось, что подобные меры ускорят возвращение еретиков в лоно Католической церкви, однако, насколько понимал Люсьен, только причиняли горе, насаждали измену и служили обогащению недостойных. Однако, вместо того чтобы отменять гибельные указы, король продлевал их действие. Нетерпимость его величества к протестантам, которую, по мнению Люсьена, подогревала в нем мадам де Ментенон, не давала ему понять, какой ущерб гонения на протестантов наносили Франции и ему лично.

«Проще быть атеистом, – размышлял Люсьен. – И к тому же безопаснее. Королевские войска не имеют права останавливаться на постой в моем доме, грабить его и бесконечно издеваться над моими домочадцами».

– Это все? Что ж, до свидания, господа, – сказал король, обращаясь к Барбезье и де ла Шезу. – Месье де Кретьен, а вы еще останетесь и выпьете со мною вина.

Барбезье и де ла Шез откланялись и удалились.

Кантен наполнил бокалы его величества и Люсьена. Мадам де Ментенон отказалась подкрепить силы. Люсьен отпил маленький глоток вина, смакуя букет столь прекрасный, что жаль было осушать бокал залпом, даже в медицинских целях.

Его величество закрыл глаза, и на мгновение стало понятно, сколь он измучен заботами и стар.

– Поставьте передо мной какую-нибудь простую задачу, месье де Кретьен, – сказал его величество. – Только не имеющую отношения к государственным делам и религии. Такую, чтобы решить ее можно было одним мановением руки или пригоршней монет.

– Тогда я напомню вам об отце де ла Круа, ваше величество, и о вскрытии русалки.

– А он его не завершил?

– Завершил наиболее важную часть, ваше величество. Однако несколько малых мышц и сухожилий еще ждут его ланцета.

– В первую очередь он должен сосредоточить внимание на органе, который мы исследовали вчера ночью.

– Разумеется, ваше величество.

Король снисходительно махнул рукой:

– В остальном, если у него останется время, пусть поступает с трупом, как ему заблагорассудится.

– Я передам, ваше величество. Он будет вам благодарен.

Они смаковали вино, дружелюбно поглядывая друг на друга и молча наслаждаясь каждым глотком, словно это происходило во время военной кампании или в Марли, где этикет соблюдался не столь строго.

– Вы внушаете мне беспокойство, месье де Кретьен, – сказал наконец его величество.

– Беспокойство, сир?

– Вы ничего у меня не просите.

– Неудивительно, что я внушаю вам беспокойство, сир, – откликнулся Люсьен. – Умение не просить – столь редкий дар, что его обладатель поневоле вызывает подозрения.

Его величество усмехнулся, но не дал увести разговор от темы.

– Те, кто меня окружает, только и делают, что умоляют о постах, чинах, званиях и пособиях. Для себя или для ни на что не годных родственников.

«Интересно, – размышлял Люсьен, – уж не затеял ли его величество хитрость и не использует ли мое присутствие в качестве уловки, давая мадам де Ментенон понять, что хватит выпрашивать бесконечные привилегии для беспутного братца?» Впрочем, столь же, если не более вероятно, что его величество вовсе не думал о ее чувствах.

– Боюсь, месье де Кретьен, что, испытав разочарование, вы покинете мой двор и в поисках приключений снова отправитесь в Аравию.

– У меня нет причин возвращаться в Аравию, ваше величество, – возразил Люсьен. – Я и в прошлый-то раз уехал туда лишь потому, что вы услали меня с глаз долой.

– Пока вас не было при дворе, мне так часто не хватало ваших мудрых советов. Неужели вы не захотите принять никакого вознаграждения, хотя бы символического?

«Вы удостоили меня своим доверием, – подумал Люсьен, – а это честь превыше богатств, чинов и званий».

– Ваше величество, все, что мне нужно, у меня уже есть.

– Когда-нибудь, Кретьен, вы попросите меня о великой милости, и тогда честь заставит меня даровать ее, пусть даже неохотно.

_____________________________

* Кретьен (фр. Сhrétien) – христианин.

** Эон де л’Этуаль (фр. Éon de l’Etoile, ум. ок. 1150) – французский (бретонский) сектант, противник Католический церкви; проповедовал равенство, отрицал общественные институты, провозгласил себя пророком.

Мари-Жозеф закрыла клетку и прошла по дощатому помосту в импровизированную лабораторию Ива. Стража передвинула ширмы, плотным кольцом замкнув лабораторию, скрыв от любопытных глаз саван и защитив от солнца оборудование и образцы. Она проскользнула за занавеси. Внутри все казалось нетронутым. Мари-Жозеф вздохнула с облегчением. Его величество не соизволил сообщить ее брату, что русалку выставят на всеобщее обозрение, – да и, в конце концов, кто такой Ив, чтобы предупреждать его об этом? Русалка принадлежала королю. И он, несомненно, был уверен, что его стража защитит лабораторию от непрошеного вторжения праздных зевак или случайных повреждений.

Саван был обложен мелко наколотым льдом и засыпан свежими опилками. В воздухе чувствовался едва ощутимый запах тления. Если его величество соблаговолит всего один раз посетить лабораторию, Ив успеет завершить макроскопическое вскрытие и сохранить образцы для изучения.

Она села за лабораторный стол. Внутренние органы морской твари, включая странную долю легкого, лежали в спирту в массивных стеклянных банках. Ткани казались самыми обыкновенными, ни дать ни взять морская свинья, вскрытие которой они с Ивом однажды провели на Мартинике, обнаружив на берегу ее выброшенное волнами тело.

«Неужели орган бессмертия не должен сиять, как солнце, и искриться, как золото? – размышляла Мари-Жозеф. – А что, если алхимические принципы верны, если низменные металлы можно претворить в совершенное золото, если живые существа могут достичь бессмертия…»

Сама она никогда не верила в получение золота из свинца или в бессмертие. Науки, основанные на наблюдении, описании, дедукции и взаимодействии, были ей куда ближе.

Она препарировала образцы почки и печени, поджелудочной железы и легкого, поместила их в спирт и тщательно зарисовала, изучив под стареньким микроскопом Ива. Морское плавание не пошло на пользу его механизмам. Она надеялась, что минхер ван Левенгук соблаговолит продать ей один из своих инструментов. По слухам, его линзы были лучшими в мире, хотя настроить их было дьявольски трудно.

Она открыла последнюю банку и аккуратно препарировала образец странного легкого. На ощупь оно было тверже обычного легкого, его ткань – плотнее.

Под микроскопом странная легочная ткань тоже сильно отличалась от обычной. Она состояла не из альвеол, а из заходящих один на другой лоскутов. Она взяла перо и принялась зарисовывать необычную текстуру.

– Мадемуазель де ла Круа! – услышала она.

Она подняла глаза от микроскопа. В импровизированном шатре белого шелка стоял граф Люсьен, элегантный и отрешенный, как всегда. Они обменялись приветствиями; он не только поклонился, но и притронулся к полям шляпы.

– Оказывается, вы ученый, – произнес он.

– Я вовсе не притязаю на столь высокую честь. Я всего лишь препарирую образцы, которые Ив потом будет изучать.

– А где же ваш брат? Я должен передать ему послание.

– Полагаю, сейчас он составляет описание…

Она чуть было легкомысленно не упомянула о тайном ночном собрании, но спохватилась и умолкла, прежде чем Люсьен предостерегающе поднял руку.

– …другого органа, – закончила она. – Скажите, пожалуйста, его величество уже назначил дату следующего вскрытия?

– Его величеству угодно, чтобы ваш брат сосредоточил усилия на… другом органе. Но если позволит время, месье де ла Круа может провести вскрытие и в отсутствие его величества.

– Благодарю вас, граф Люсьен.

– Я передам вашу благодарность его величеству.

– Вот видите, значит, я все-таки не слишком многого у вас просила.

– Я бы с радостью приписал себе подобную заслугу. Но это решение всецело принадлежало его величеству. Мадемуазель де ла Круа, не слишком ли многого я потребовал от вас?

– Что вы имеете в виду?

– Эскиз медали для его величества.

– Я его почти завершила.

«Я совсем не лгу, – в отчаянии подумала она, стараясь скрыть охвативший ее ужас. – Ну то есть не совсем лгу. Зарисовки вскрытия дадут мне возможность подготовиться к более важному произведению и достоверно запечатлеть морскую тварь».

– Когда мне прийти за ним?

– Завтра, обещаю.

– Очень хорошо.

– Сударь, нельзя ли попросить вас об услуге? Не могли бы вы дать мне совет? Уделите мне всего минуту, не более, пожалуйста.

– Конечно.

– До того как я поступила в монастырскую школу…

Она умолкла и решила не продолжать; у графа Люсьена явно не было времени слушать ее историю.

– Я хотела бы возобновить переписку…

Она замялась, опасаясь, что он высмеет ее за дерзость.

– С поклонником? – Он беззлобно улыбнулся. – Вы тайно обменивались посланиями?

– Разумеется, нет, сударь! Это было бы неприлично, и мой брат не одобрил бы этого. В письмах я обсуждала проблемы оптики, движения планет и задала несколько наивных вопросов о природе силы тяготения. Я только хотела узнать, кому передать письмо, чтобы оно дошло до господина Ньютона.

– До господина Ньютона?

– Да, сударь.

– Он англичанин?

– Математик и философ.

Граф Люсьен усмехнулся, и Мари-Жозеф покраснела:

– Простите, я понимаю, по-вашему, нелепо какой-то женщине обращаться к мужчине, достигшему…

– Помилуйте, я вовсе так не думаю, – покачал головой Люсьен. – Но если из-за писем поклонника может вознегодовать ваш брат, то вы же не захотите разгневать его величество письмами к англичанину, не важно, сколь ученому.

– Но я всего лишь изложила свой взгляд на одну любопытную математическую проблему.

– Мадемуазель де ла Круа, переписываясь с англичанином, вы серьезно рискуете. Не сомневаюсь, что вы подвергаете опасности и господина Ньютона. Мы ведем войну с Англией. Неужели вы полагаете, что цензор станет вникать в тонкости ваших математических задач? Скорее уж он решит, что ваше послание – шифровка, а господин Ньютон – шпион.

– А монахини считали, что я творю заклинания, – добавила она.

– Простите?

– Да так, пустяки. Я никогда не подвергну господина Ньютона опасности. Я просто не понимала…

– Мне жаль, что все так сложилось, – сочувственно произнес он. – Уж лучше бы мы не воевали, и вы смогли бы переписываться без помех. Я и в самом деле сожалею, но это невозможно.

– Благодарю вас за совет, – убитым тоном сказала Мари-Жозеф.

– Простите, мне пора.

– Граф Люсьен…

Он оглянулся.

– А мое письмо господину Левенгуку тоже может навлечь на него неприятности?

Граф Люсьен посмотрел на нее долгим взором, словно не веря в то, что подобная наивность может существовать на свете, выслушал ее объяснения: она-де черкнула несколько строк и передала письмо офицеру корабля, отплывавшего с Мартиники, – выразил надежду, что письмо затерялось, и пообещал подумать, как лучше поступить.

Она поблагодарила графа Люсьена, он поклонился и вышел из импровизированного шатра.

Мари-Жозеф, расстроенная, уставилась на лабораторный стол. Она испытывала признательность к графу Люсьену за то, что он спас ее от еще одного необдуманного шага, и злость оттого, что невинную ученую переписку кто-то может счесть предательством.

За шелковыми ширмами прокатился восторженный гул. Мари-Жозеф выглянула из лабораторной комнаты, ожидая увидеть графа Люсьена в окружении ликующей толпы, ведь он часто раздавал милостыню от имени короля, однако граф уже ускакал. Вместо этого зеваки столпились вокруг клетки, разражаясь радостными криками всякий раз, стоило русалке всплеснуть хвостом или пропеть несколько нот.

Мари-Жозеф так привыкла к пению русалки, что почти не замечала ее трели, пока работала, и только теперь осознала, что русалка пела уже давно и так же давно не смолкали аплодисменты.

«Русалка больше не прячется от зрителей! – подумала Мари-Жозеф, она нашла себе развлечение и забыла о своем горе. – Значит, мне все-таки удалось ее приручить лаской и она больше не боится людей».

Мари-Жозеф хотела похвастаться своим фокусом – показать, как русалка приплывает на зов, но ей нужно было немедленно передать брату радостную весть, принесенную графом Люсьеном. Она не могла медлить и переступила порог шатра.

Солнце стояло в зените. Если она замешкается, то не успеет одеть мадемуазель к королевскому пикнику в зверинце. Она выбежала из шатра и бросилась во дворец по Зеленому ковру, мимо стаек зевак, спускавшихся по склону к фонтану с заключенной в нем русалкой.