Глава 13

Выходя из шатра в сопровождении графа Люсьена, Мари-Жозеф отчетливо ощущала струящуюся между ног предательскую влагу. Граф старался учтиво пропускать ее вперед, а она, в свою очередь, пыталась не поворачиваться к нему спиной, и получалось очень неловко. Она надеялась, что пятна на ее бордовой амазонке будут незаметны.

«Если граф Люсьен увидит пятно, он, может быть, и не поймет, что это месячные, – думала Мари-Жозеф. – Замечают ли мужчины такие вещи? А граф Люсьен, возможно, и вовсе не догадывается, что это такое».

Потом она спросила себя: «А что он вообще тут делает?» И сама же ответила на свой вопрос: «Присматривает за русалкой его величества».

За стенами шатра заходящее солнце превратило воды Большого канала в расплавленное золото. Луна, почти полная, тяжело нависала над дворцом. Слуга верхом на коренастой мышастого цвета лошадке держал поводья серой арабской лошади графа Люсьена и другой, гнедой, той же породы и столь же восхитительной.

Мари-Жозеф присела перед графом Люсьеном в реверансе:

– Спокойной ночи, граф.

Она поднялась, ожидая, что его лошадь припадет на колени, чтобы он мог сесть в седло, ожидая, что он сейчас ускачет.

– Вы умеете ездить верхом, мадемуазель де ла Круа?

– Я давно не ездила… – И тут она подумала – понадеялась! – что он от имени его величества, может быть, пригласит ее на охоту, и прикусила язык. – Да, умею, сударь.

– Поговорите с этой лошадью. – Он кивнул на гнедую.

Его требования – требования адъютанта его величества – значили куда больше, нежели мучившая Мари-Жозеф неловкость. Она робко подошла к лошади. По слухам, жеребцы могли взбеситься, почуяв женщину, у которой пришли месячные.

Но гнедая лошадь, как и серая, оказалась кобылой.

Мари-Жозеф протянула гнедой руку, и та мягко ткнулась ей в ладонь теплой мордой, шевеля бархатными губами. Ощутив запах рыбы, гнедая тихонько фыркнула, обдав Мари-Жозеф своим дыханием. Мари-Жозеф нежно подула ей в ноздри. Гнедая запрядала ушами и снова дохнула Мари-Жозеф в лицо.

– Откуда вы знаете, что надо делать так? – спросил граф Люсьен.

Мари-Жозеф вспомнилось детство, счастливейшая пора ее жизни.

– Меня научил мой пони. – Она улыбнулась, заморгала и отвернулась, чтобы скрыть слезы. – Когда я была совсем маленькой.

– Так разговаривают с лошадьми бедуины, – сказал граф Люсьен. – Иногда мне казалось, что к лошадям они относятся добрее, чем друг к другу.

– Она прекрасна! – откликнулась Мари-Жозеф. – Вы всегда ездите на кобылах?

Она нежно почесала морду гнедой. Лошадь блаженно вытянула шею, опуская морду ей на руку.

– Кобылы этой породы славятся больше жеребцов, – пояснил граф Люсьен. – Кобылы быстроноги, сильны и злы, но готовы поставить свою злость вам на службу, если вы этого потребуете. Для этого, правда, они должны вам доверять.

– То же можно сказать о жеребцах его величества, – вставила Мари-Жозеф.

– Однако злого жеребца приходится принуждать, подчинять себе его волю. Так вы попусту тратите силы – свои и его.

Граф Люсьен устремил взор своих ясных серых глаз в пустоту и лишь спустя несколько мгновений усилием воли заставил себя вернуться из мира воспоминаний и снова заговорил с обычной прямотой:

– Ваше время принадлежит его величеству. Вы не должны терять его, расхаживая взад-вперед по Зеленому ковру. Жак поставит Заши в королевскую конюшню, будет за ней присматривать и приводить ее вам по первому вашему требованию.

Мари-Жозеф погладила гладкую шею арабской кобылы, смущенная таким знаком внимания, ответственностью и сомнениями: вдруг она не сможет ездить на этом волшебном создании? Тут лошадь отвергла все притязания на волшебную природу, подняв хвост и уронив на дорожку немалую кучу навоза. Откуда ни возьмись к ним подбежал садовник с совком и проворно убрал нечистоты, как будто все это время ждал где-то поблизости. Возможно, так оно и было.

– Я не ездила верхом с раннего детства, – призналась Мари-Жозеф. – В монастыре мне не позволяли, потому что…

Она искренне полагала, она надеялась, что ездить верхом ей не разрешали по совершенно надуманной причине. Однако Мари-Жозеф не хотела называть эту причину, чтобы не показаться графу Люсьену дурочкой или не смутить его. С другой стороны, опасение все же закралось в ее душу: а что, если и вправду верховая езда лишала девственности и тогда ни один муж не поверит в ее чистоту?

– Нам не позволяли.

– Что ж, посмотрим, вспомните вы или нет.

Граф Люсьен кивнул Жаку, тот соскочил со своей коренастой лошадки и подставил под стремя Заши лесенку.

– А если нет, я прикажу предоставить вам портшез.

Мари-Жозеф не могла вынести мысли о портшезе, когда ей предлагали Заши. Она помедлила, опасаясь, что кровь запятнает седло.

«Надо было придумать отговорку, какую угодно, любую, – в отчаянии думала она. – Теперь надо призвать на помощь всю свою наглость и как-то выпутываться из положения».

Она никогда не ездила в дамском седле, только по-мужски, и потому, поставив левую ногу в стремя, а правую расположив на луке седла, с удивлением обнаружила, что это очень удобно. Серая склонилась, став на одно колено, чтобы стремя опустилось ниже, и граф Люсьен тоже взобрался в седло.

– Ждите меня в конюшне, – приказал Люсьен слуге.

Жак поклонился и взмыл в седло, прекрасно обойдясь без лесенки-подставки и стремени. Он перекинул лесенку через седельную луку своей лошадки и пустил ее рысью в конюшню позади дворца.

Серая и гнедая неспешным шагом двинулись вверх по холму по направлению к дворцу. Даже сейчас, идя неторопливо, кобыла двигалась со сдерживаемой силой и энергией. Ощутив твердую руку на поводьях, она встревожилась и затанцевала. Волнение Мари-Жозеф чуть-чуть улеглось, и она немного отпустила удила. Заши успокоилась и заложила уши, ожидая лишь одного слова, одного движения всадницы, чтобы поскакать галопом и стрелой метнуться из сада в лес.

Однако Мари-Жозеф приказала ей идти размеренным шагом, решив, что в королевских садах не подобает устраивать скачки.

– А вы не могли бы одолжить лошадь моему брату? – спросила она.

– Нет! – отрезал граф Люсьен.

В его голосе прозвучали стальные нотки, и Мари-Жозеф невольно разобрало любопытство.

– Почему нет?

«Вдруг он скажет, – подумала она, – Ив, мол, такой длинноногий, что лошадь ему ни к чему?»

– Потому что я в жизни не встречал священника, который ездил бы верхом или запрягал лошадь и не погубил бы ее.

«Я должна защитить Ива, – размышляла Мари-Жозеф. – С другой стороны, наездник из него и вправду никудышный».

В сумерках очертания фонтанов предстали неясными, а статуи превратились в белых привидений. Запела русалка, а в зверинце ей в ответ зарычал лев.

Мари-Жозеф вздрогнула. Поравнявшись с местом, где ей привиделся окровавленный призрак Ива, она нервно покосилась на заросли.

Вдоль края дорожки заструилась зловещая тень.

– Спасайтесь, граф Люсьен!

Прямо на нее взирал отливающими серебром глазами королевский тигр в ровных полосках, неясно различимый в сумерках. С его клыков и когтей капала кровь. Заши шарахнулась, завертелась волчком на месте и зафыркала.

Мари-Жозеф в ужасе вонзила каблуки ей в бока, и кобыла понеслась галопом. Из-под копыт у нее летел гравий. Девушка гнала ее быстрее и быстрее. Гнедая снова вырвалась на дорожку, проскакала мимо шатра русалки, на миг погрузив Мари-Жозеф в какофонию издаваемых русалкой негармоничных звуков, и понесла ее по Королевской аллее к зверинцу.

Всадница не осмеливалась оглянуться, боясь увидеть за спиной окровавленные тигриные клыки, боясь, что бросила графа Люсьена на верную гибель. Ее охватил невыразимый ужас.

Заши замедлила бег, перейдя на легкий галоп, а потом, гарцуя, и на рысь. Ее лопатки заблестели от пота, однако она двигалась так, словно способна бежать еще и час, и два, если понадобится. Она выгнула шею и фыркнула, отведя назад маленькие изящные ушки и лупя себя по бокам черным хвостом. Мари-Жозеф, дрожа, съежилась в седле. По щекам ее бежали слезы, мгновенно остывая в холодном ночном воздухе.

– Ты его обогнала, – сказала Мари-Жозеф Заши. – Ты спасла нас.

Заши затанцевала, уже не от испуга, а почуяв мускусные запахи животных в зверинце.

И тут легким галопом к ним подскакала Зели. Граф Люсьен натянул поводья, осаживая лошадь рядом с Мари-Жозеф.

– Что ж, я вижу, ездить верхом вы умеете, – тихо сказал он.

– Слава богу, вы живы! – выдохнула Мари-Жозеф. – Я не должна была вас бросать, простите меня, нужно найти смотрителя королевских тигров…

– Мадемуазель де ла Круа, – прервал ее Люсьен, – о чем вы?

– Разве вы не видели тигра?

– Тигра?

– Да, я видела его собственными глазами! И Заши его видела. Она испугалась не меньше меня!

Гнедая не обнаруживала никаких признаков испуга.

– Заши только дайте повод, и она понесется стрелой, – заверил он Мари-Жозеф. – Я ничего не видел. Зели ничего не видела. Там не было никакого тигра.

– Наверное, он убежал из клетки.

– Там нет никакого тигра.

– Но я же сама видела его, сегодня, во время пикника!

– После пикника этого тигра передали мясникам его величества. А другого тигра нет.

Мари-Жозеф удивленно осела в седле:

– И они его уже забили?

– Меховщики должны выделать шкуру. Доктор Фагон должен заспиртовать органы, годные для приготовления лекарств. Месье Бурсен должен приготовить мясо для пира по случаю Карусели.

– Но тогда что же я видела? – прошептала Мари-Жозеф.

Граф Люсьен направил лошадь к дворцу; Заши двинулась следом.

– Тень во тьме…

– Это была не тень.

Граф Люсьен молча ехал дальше.

– Это была не тень! – крикнула Мари-Жозеф.

– Хорошо, пусть так.

– Я не вижу призраков, я не…

– Я же сказал, что верю вам.

«И вправду, что же я видела? – подумала она. – Что же видела сегодня или той ночью, когда мне предстал умирающий Ив?»

Граф Люсьен достал из кармана серебряную фляжку, открыл ее и протянул Мари-Жозеф.

– И я не пьяна! – заявила она.

– Если бы вы были пьяны, я не стал бы предлагать вам еще алкоголя. К тому же, если бы вы были пьяны, вас бы так не трясло.

Она отпила глоток. Резкий вкус спирта растворился в яблочном благоухании. Она глотнула еще.

– Пожалуйста, оставьте и мне немножко, – попросил граф Люсьен.

Она вернула ему фляжку, и он осушил ее едва ли не наполовину.

– Что это? – спросила Мари-Жозеф.

– Кальвадос. Из бретонских садов. – Он улыбнулся. – Если бы стало известно, что я пью кальвадос вместо бургундского, то меня заклеймили бы как безнадежно отставшего от моды чудака.

– Помилуйте, что касается моды, тут вы на высоте!

Только когда он усмехнулся, она поняла, что невольно скаламбурила, однако ее замечание не оскорбило, а скорее позабавило графа Люсьена.

Лошади бок о бок шли по дорожке. Русалка смолкла; безмолвный шатер смутным пятном выделялся во мраке. Мари-Жозеф показалось, что окружающий мир сделался отчетливее и ярче. Звезды засияли.

– А вы не привыкли к крепким напиткам, – заметил граф Люсьен.

– Однажды пробовала, – призналась Мари-Жозеф, – но только однажды, в детстве, с Ивом. Наш отец перегонял патоку на спирт. Я еще раз его перегнала. Ив просил, для работы. Вкус у него был ужасный, у нас сначала кружилась голова, а потом тошнило. После этого случая мы только заспиртовывали в нем образцы.

Граф Люсьен рассмеялся:

– А вы и вправду ученый! Какое применение вы нашли для рома!

Он протянул ей фляжку.

– Благодарю вас, – произнесла она, – я, пожалуй, выпью еще.

Поравнявшись с местом, где появлялся тигр, Заши загарцевала, но ничего подозрительного, даже теней, на дорожке не обнаружилось.

«Но Заши действительно что-то видела, – подумала Мари-Жозеф. – А что же видела я, если не тигра?»

– Заши надеется, что вы опять пустите ее галопом.

– Не сейчас, – решила Мари-Жозеф. – Наверное, вы думаете, что я… Я не так глупа, чтобы пускать лошадь галопом в темноте.

– Лошади, выведенные в пустыне, видят в темноте не хуже кошек, – сказал граф Люсьен. – Ваша команда совпала с желанием самой Заши.

– Вы жили в пустыне у бедуинов?

– Я провел несколько лет на Леванте. В Аравии, Египте и Марокко.

– По поручению короля? С секретной миссией?

– Неужели вы думаете, я признаюсь, что побывал там с секретной миссией? – усмехнулся он. – В ту пору я был совсем еще юнцом, и его величество не возлагал на меня никаких поручений, явных или секретных.

– Марокко, Египет, Аравия… – перечислила Мари-Жозеф, пробуя экзотические названия на вкус. – Какие приключения! Я вам завидую…

Впереди показался дворец, точно короной венчающий низкий холм. В окнах чердака и первого этажа сиял свет свечей; в окнах второго, королевского этажа сверкал свет зеркал и хрустальных канделябров. Мари-Жозеф и граф Люсьен проскакали проходом, отделявшим главное здание от северного крыла.

Мари-Жозеф вступила в борьбу с бархатной юбкой и непривычным седлом. Граф Люсьен коротким окликом подозвал слугу. Она спешилась, не зная, куда деваться от смущения, и боясь взглянуть на седло.

С тех пор как умерли ее родители, ей случалось испытывать отчаяние, скорбь и безнадежность, ярость и негодование, по временам даже безмятежность и блаженство, но беспомощный страх – никогда.

– Благодарю вас за любезность, сударь, – сказала она. – Я просто не могу выразить вам свою признательность.

– Исполните свой долг перед его величеством, – напомнил граф Люсьен, – чтобы он узнал о вашей признательности.

Она передала ему поводья Заши. Гнедая осторожно лизнула ее рукав, и Мари-Жозеф погладила бархатную кобылью морду.

– А Заши становится на колени? – спросила Мари-Жозеф.

– Да, мадемуазель де ла Круа, – ответил граф Люсьен. – Все мои лошади становятся на колени.

Мари-Жозеф потихоньку прокралась к себе в комнату, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Оделетт. Геркулес посмотрел на нее горящими зелеными глазами, жмурясь на свет свечи.

Она с трудом совлекла с себя амазонку. Оказалось, что она чуть-чуть запачкала рубашку, но кровь не успела просочиться ни на нижнюю юбку, ни на юбку амазонки. Мари-Жозеф вздохнула с облегчением, не переставая дивиться, ведь обычно месячные у нее приходили очень обильно. Она положила между ног свернутое полотенце, выстирала рубашку и заранее замоченные тряпки и повесила их сушиться.

Ей так хотелось улечься в постель рядом с Оделетт! Однако она преодолела искушение, набросила на плечи плащ Лоррена и, захватив с собою свечу и ящик с живописными принадлежностями, отправилась в комнату Ива.

В мерцающем свете свечи перед нею предстало что-то напоминающее квадратную коробку, закрытую драпировкой. Мари-Жозеф откинула парчу, и под нею обнаружился чудесный клавесин. Полированное дерево сияло; бока украшала инкрустация в виде танцующих фигурок. Она открыла крышку, и в эбеновых клавишах отразилось оранжевое пламя. От клавесина исходил аромат экзотического дерева, пчелиного воска, изысканных эфирных масел.

Она села на парный табурет и легонько провела кончиками пальцев по клавишам. Их прикосновение ласкало точно шелк, точно безупречно ухоженные руки Лоррена.

Мари-Жозеф взяла аккорд и невольно поморщилась от невыносимого диссонанса. Поискала камертон, но не нашла.

На глазах у нее вскипели слезы негодования и ярости. Она попыталась успокоиться. Инструмент не так уж расстроен. С его помощью можно сочинять, если мысленно поправлять звуки. Но сочинять ей предстояло, не получая того удовольствия, которое испытываешь от игры на настоящем инструменте.

Вскочив с табурета, она кинулась вниз по лестнице на второй, королевский этаж дворца.

– Где граф Люсьен? – крикнула она первому попавшемуся слуге. – Вы не видели графа Люсьена?

– Он собрался домой, приказывал подать свою карету, мамзель. Прошел через Мраморный двор.

Она бросилась вниз по ступенькам в Мраморный двор, но по нему прокралась к карете графа Люсьена на цыпочках, ведь прямо над нею находилась королевская опочивальня; она ни в коем случае не могла помешать его величеству. Каретные фонари обливали сиянием черно-белые мраморные плиты. Восьмерка гнедых пофыркивала и грызла удила. Лакей захлопнул дверцу и вспрыгнул на запятки.

– Но! – крикнул кучер.

Карета покатилась под стук лошадиных подков о булыжник.

– Подождите! – срывающимся шепотом взмолилась Мари-Жозеф. – Пожалуйста, подождите!

Граф Люсьен выглянул из окна.

– Стойте, Гильом! – приказал он.

Карета остановилась. Лакей снова соскочил с запяток и распахнул дверцу. Граф Люсьен встал, чтобы поговорить с Мари-Жозеф.

– Граф Люсьен, простите меня, не хочу показаться неблагодарной, я так признательна вам за клавесин, он прекрасен, но расстроен, а камертон мне не дали.

– Месье Гупийе дано распоряжение настроить его для вас завтра утром.

– Месье Гупийе? – в ужасе воскликнула она.

– Он сделает все в точном соответствии с вашими пожеланиями, – подчеркнул граф Люсьен, словно оказывая ей невесть какую милость.

– Благодарю вас, сударь, но я предпочла бы месье Гупийе камертон.

Он улыбнулся:

– Как вам будет угодно. Вы сможете подождать до утра?

– Да, сударь, иначе разбужу брата, настраивая инструмент.

Он усмехнулся.

– Спасибо, сударь.

– Не за что, мадемуазель.

Сияя позолотой и фонарями, мимо них за ворота по направлению к площади Оружия с грохотом прокатилась карета месье и исчезла в конце Парижского проспекта.

– А вы не едете в Париж вместе с месье?

Она завидовала мужчинам, обладавшим куда большей свободой, чем женщины, и по-детски наивно жаждала увидеть Париж, что было простительно. Она спохватилась, но было уже поздно: ее любопытство могло показаться дерзостью и невоспитанностью.

– Я еду домой, – ответил граф Люсьен.

– Я думала, что вы живете здесь, во дворце, рядом с его величеством.

– С другими придворными, в этом переполненном крысином гнезде? – возразил граф Люсьен. – Нет. Я очень редко ночую в своих дворцовых апартаментах. Я привык окружать себя всевозможными удобствами, мадемуазель де ла Круа, а в Версале об удобствах можно забыть.

– Люсьен, садитесь скорее, не то простудитесь!

Маркиза де ла Фер наклонилась к окну и положила руку на плечо графа Люсьена, с истинной нежностью и озабоченностью. Свет каретного фонаря обозначил резкие тени на ее изрытом оспой лице. Она скрыла свою обезображенную красоту под шелковой вуалью.

Граф Люсьен обернулся к ней. Мари-Жозеф не расслышала, что он сказал, но голос его звучал кокетливо и столь же нежно. Маркиза негромко рассмеялась, сняла вуаль и погладила графа Люсьена по щеке.

– Всего доброго, мадемуазель де ла Круа, – произнесла маркиза.

– Всего доброго, мадам де ла Фер, – заикаясь, пролепетала Мари-Жозеф, вне себя от потрясения.

– Спокойной ночи, мадемуазель де ла Круа.

Граф Люсьен поклонился и исчез в глубине немедленно отъехавшей кареты.

Мари-Жозеф вернулась в свою крохотную каморку. Теперь она понимала, почему мадам и шевалье именовали мадам де ла Фер «мадам Настоящая», мадемуазель де Валентинуа – «мадемуазель Прошлая», а прекрасную мадемуазель д’Арманьяк, надо думать не без оснований, – «мадемуазель Будущая», хотя Мари-Жозеф показалось, что мадемуазель д’Арманьяк страстно увлечена братом Лотты.

«Наверное, я не должна удивляться, застав графа Люсьена с любовницей, – размышляла она. – И вообще, чем он лучше Шартра? В конце концов, он же атеист».

Она вновь его недооценила и не поняла того, что рассказали о нем другие. Разве мадам не поведала ей неявно, полунамеками, что граф Люсьен – развратник? Неужели шевалье де Лоррен не предостерегал ее? У нее не было повода разочаровываться в графе Люсьене.

«Интересно, – подумала она, – а мадемуазель д’Арманьяк Шартр и граф Люсьен будут делить? Интересно, они знают, что они соперники?»

В гостиной Ива она накинула на клавесин чехол, а потом выложила на маленький приоконный столик лист рисовальной бумаги и лист нотной. «Вот было бы чудно правой рукой рисовать, а левой одновременно записывать музыку!» – размечталась она.

Она выбрала бумагу для рисования. Эскиз медали для его величества потребует меньше времени. К тому же она до сих пор не имела даже самого общего представления о будущей пьесе. Кантата подождет, но, как только Мари-Жозеф настроит прекрасный инструмент и заиграет на нем, вдохновение придет само собой.

Она просмотрела стопку зарисовок со вскрытия и отложила их. Подобная работа помогала совершенствовать технику, но начисто лишала вдохновения. Никакое изображение мертвой русалки, освежеванной плоти, обнаженных костей и мышц не будет отвечать требованиям графа Люсьена. На медали его величества русалка должна быть представлена живой, сильной, яростной и опасной – только такая добыча сделает честь христианнейшему монарху.

Она попыталась вообразить, как водяной выглядел при жизни, но вместо этого зарисовала его лицо, как оно предстало ей в смерти, с нимбом битого стекла и сусального золота. И только завершив эскиз, осознала, почему ее брат сжег первый вариант рисунка. Водяной казался на нем мертвым богом с ликом горгульи, демоническим Христом, увенчанным не терновым, а стеклянным венцом.

«Неудивительно, что в прошлом русалок считали сатанинским отродьем», – размышляла Мари-Жозеф. Она боязливо поежилась и спрятала рисунок на самом дне ящика.

Она представила себе, как русалка резвится в море, выпрыгивает из волн, словно дельфин, поет, как соловей. Она представила ее себе жестокой и безжалостной, точно гигантский спрут. Она изобразила ее свободной, нежащейся на волнах, которые льнут к ее гибкому телу.

Рисунок подрагивал в неровном свете оплывающей свечи; казалось, он вот-вот оживет. Морская тварь испустила крик не ярости и страха, а неистовой, неудержимой радости.

Мари-Жозеф ахнула и рывком выпрямилась. Ее тело содрогалось от несказанного, ужасающего наслаждения.

За стенами дворца светилась во тьме дымка тумана, заполняя весь сад, и потому мраморные статуи, казалось, шествовали по облакам, а русалочий шатер превратился в остров, плывущий по призрачному морю. В ночи послышались звонкие трели, с каждым мгновением набиравшие силу. Меж апельсиновыми деревцами метались какие-то тени.

«Это Шартр и его возлюбленная? – подумала Мари-Жозеф. – Или это инкуб и суккуб?»

Тени заметили ее и, обнаженные и прекрасные, стали манить к себе. Они умоляли отдаться им, обещая в награду радость и наслаждение. Она вздрогнула, с горечью осознав, как легко впасть в искушение, но не могла видеть в них духов зла.

Мари-Жозеф заморгала, не в силах отличить создания собственного воображения от снов.

А русалка тем временем все пела. Мари-Жозеф распахнула окно. Вместе с нежной мелодией в комнату проник холодный, влажный ночной воздух. Она схватила перо и записала рефрен.

Несколько часов спустя, когда луна зашла, зодиакальный свет превратил стелющуюся дымку тумана в сверкающее расплавленное серебро.

Русалка затихла. Тени исчезли. Перо выпало из сведенных судорогой пальцев Мари-Жозеф. Она собрала листы, покрывавшие весь пол, – рисунки и партитуру кантаты. Дрожащая, измученная, с воспаленными глазами, она онемевшими руками захлопнула окно и сжалась в комочек под роскошным плащом шевалье.