Глава 15

Венецианская гондола скользила по Большому каналу, подталкиваемая шестом гондольера, который распевал по-итальянски народную песню. Мари-Жозеф сидела на носу, опустив руку в воду. Мимо, кружась, проплывали серебряные кувшинки с зажженными свечами в чашечках.

Лоррен занял место рядом с нею. Мадам и Лотта уселись на скамье посредине, а месье расположился на корме у ног гондольера.

Впереди уменьшенная копия галеона его величества состязалась в скорости с его галерой. Гондольер смирился с тем, что займет последнее место, как только они отплыли от берега. Его пассажиров, мало заботящихся об исходе гонок, вполне устраивало его пение.

Надсмотрщик крикнул что-то пленникам-гребцам и хлестнул их бичом. Галера вырвалась вперед.

– Разве это честная гонка? – сказал Лоррен, не сводя взгляда с Мари-Жозеф. Свет свечей и прибывающей луны подчеркивал красоту его лица. – Бич против легкого ветерка.

Он незаметно сжал пальцами лодыжку Мари-Жозеф. Она попыталась было освободиться, но он мягко ее удержал.

«Ничего страшного, – подумала Мари-Жозеф. – Мне нравится его прикосновение. Ив осудил бы меня за это, но сам не отказывает себе в удовольствиях, например сейчас плывет на королевском галеоне вместе с королем и папой и развлекает их историями о ловле русалки».

– Почему их заставили грести? – спросила Мари-Жозеф. – Несчастные…

– Это заключенные, – пояснил Лоррен. – Военнопленные или убийцы.

– Не может быть!

– А кто еще стал бы терпеть подобное обращение? Душенька моя, его величество состязается, чтобы проиграть пари королю Якову. Тогда у Якова появятся деньги и он сможет прожить в Версале еще недельку-другую.

– Его величество очень великодушен, – сказала Мари-Жозеф.

Лоррен передвинул руку повыше, с лодыжки на икру.

Месье пристально смотрел на Лоррена. Ни глубокие тени, играющие в свете свечей, ни пудра и алмазные мушки на его лице не могли скрыть грусти. «Неужели между друзьями произошла размолвка?» – подумала Мари-Жозеф.

Галера пристала к искусственному острову, качающемуся на волнах при слиянии двух рукавов Большого канала. Свита английского короля разразилась радостными криками.

– Сегодня вы так прекрасны, – произнес Лоррен.

– Благодарю вас, сударь, – откликнулась Мари-Жозеф. – Этим я всецело обязана вам.

Она погладила павлинье перо, украшавшее ее кудри.

– У Оделетт не было времени меня причесывать. Ее вызвала к себе мадемуазель, а после этого ее услуги потребовались и Марии Моденской. Я так рада ее успеху! Но если бы не ваш павлин, мой убор…

– Счастливец этот павлин.

Он на мгновение закрыл глаза; его длинные ресницы тенью упали на щеки.

Гондольер, недурной тенор, взял высокую ноту и держал ее, пока нос гондолы не врезался в прибрежный песок. Мари-Жозеф зааплодировала; он поклонился. Лоррен бросил ему золотой. Пассажиры высадились на массивный дощатый настил и двинулись к центру острова. Лоррен подал руку Мари-Жозеф и помог ей выйти. Рядом, на галере, судорожно хватали ртом воздух гребцы, почти обнаженные, если не считать набедренных повязок и цепей. Тела их блестели от пота и крови. Лоррен поскорее провел Мари-Жозеф мимо них, чтобы ее слух не оскорбляли стоны, то и дело раздававшиеся, когда соленый пот попадал на воспаленные рубцы.

Перед гостями его величества предстало сказочное, завораживающее видение – лес тонких золотых арок и высоких шпилей. Тысячи свечей, словно бутоны, распускающиеся на хрустальных веточках, заливали всеми цветами радуги причудливые клумбы в форме снежных сугробов или венков. В благоуханном воздухе разносилась мелодия камерного оркестра. Остров был чудесен, а еще вчера он не существовал.

– Вы просто обязаны выпить вина, – настоял Лоррен.

У кромки острова скользили по воде феи и сильфиды с бокалами вина на подносах и с корзиночками сластей. Опоры острова, лежавшие непосредственно под гладью канала, служили мостками слугам в причудливых костюмах. Лоррен поднес Мари-Жозеф бокал вина:

– И какой же это? Третий? Четвертый?

– О сударь, я потеряла счет!

Они прошли через беседку, увитую зеленью. Их ноги утопали во мху, точно в мягком ковре. Лотта сорвала ягоду клубники с виноградной лозы, обвивающей решетку беседки, и откусила половину. Приоткрыв запятнанный сияющим алым соком ротик, она дала вторую половинку Мари-Жозеф, и та, вонзив в ягоду зубы, ощутила ее сладость. Лотта провела кончиком пальца по губам фрейлины.

– Ты почти не пользуешься пудрой и румянами, – сказала она. – Вот, теперь у тебя не такие бледные губы.

Она сорвала еще одну ягоду и дала ее матери. Мадам обняла дочь и проглотила клубничину. Лозы, вьюны и плющ в беседке были унизаны фруктами и сластями, висевшими на золотых нитях.

– Пойдемте, дорогой мой.

Месье взял Лоррена под руку с другой стороны. Лоррен наклонился и мимолетно поцеловал месье в губы.

– По слухам, наши друзья затевают игру в каком-то тайном павильоне.

Месье говорил тоном, который исключал любое участие Мари-Жозеф; его взор с беспокойством задержался на ее лице, а потом вернулся к Лоррену.

– Вы должны позволить мне отыграться после всего, что сотворили со мной вчера ночью.

– Играть в азартные игры с вами, месье, будет для меня истинным наслаждением, – с поклоном сказал Лоррен, отбросив все кокетство и тотчас сделавшись суховатым и церемонным.

Месье, его семейство и Мари-Жозеф, возглавляемые Лорреном, отправились приветствовать его величество. Король приблизился к ним, улыбаясь, сопровождаемый мадам де Ментенон, месье дю Мэном, мадам де Шартр и ее подругой мадемуазель д’Арманьяк. На голове у мадам де Шартр красовался высочайший фонтанж, однако мадемуазель д’Арманьяк, бросая вызов моде, зашла еще дальше, чем Мари-Жозеф: в ее прическе было закреплено подобие веера из павлиньих перьев.

Мари-Жозеф гадала, куда запропастился граф Люсьен. Всякий раз, видя его величество, она ожидала увидеть и графа Люсьена.

– Добрый вечер, братец, – произнес Людовик.

– Добрый вечер, сударь.

Месье и король улыбнулись друг другу, хотя, как всегда, неукоснительно придерживались самого церемонного этикета.

– Мадемуазель де ла Круа!

Король с нежностью помог встать Мари-Жозеф, присевшей в глубоком реверансе.

– Вы совершенная копия вашей покойной матушки! Ах, душенька, как же я рад, что теперь вы в безопасности, во Франции.

– Благодарю вас, ваше величество.

Она улыбнулась ему в ответ. Он лишился верхних зубов, но не утратил обаяния юности, а с годами обрел и утонченность. Он потрепал Мари-Жозеф по щеке.

– Ваш плавучий остров восхитителен, – сказал месье.

– Милая безделка, не правда ли? Братец, мне нужен ваш совет. Кто среди приглашенных на мой праздник – самый страстный мужчина?

Месье помедлил, но едва заметно покосился на Лоррена.

– Кретьен отказался участвовать в состязании, – объявил король.

– Почему же, ваше величество? Вероятно, потому, что не хотел выходить в море? – Лоррен сделал вид, будто обводит руками очертания острова.

Его величество усмехнулся:

– Нет-нет, скорее, потому, что в ином случае состязание было бы нечестным. Месье дю Мэн страстен – не так ли, мой мальчик? – Король похлопал внебрачного сына по плечу. – Но ему стоит приберечь страсть для своей супруги.

– Не могу не предложить отца де ла Круа! – вмешалась мадам Люцифер.

– Нет, его надобно исключить по целому ряду причин. Кроме того, он дал обет посвятить всю страсть, на которую способен, Господу.

Наконец в беседу вмешался месье:

– Выбор за вами, сударь, ведь ваше решение непогрешимо.

– Я знаю, кого бы вы выбрали, если бы вас не удерживала ваша природная стыдливость. – Людовик говорил без всякой иронии. – Я чрезвычайно ценю ваш совет. А теперь пойдемте со мною, я должен уступить Якову свою власть над океаном.

Проходя мимо Мари-Жозеф, мадам де Ментенон воззрилась на нее с таким негодованием и ненавистью, что это невольно смутило, поразило и оскорбило девушку, ведь прежде мадам де Ментенон обращалась с нею неизменно благожелательно и тепло.

Его величество возглавил шествие к открытой площадке в центре острова. Вокруг столпились королевские гости в нарядах, блеском затмевающих горящие свечи. Заиграл камерный оркестр, а круг сияющего паркета так и приглашал потанцевать. Папа Иннокентий и его кардиналы, в белоснежных и пурпурных мантиях, соперничали с придворными в драгоценностях и золотом кружеве. Ив был весь в черном, однако привлекал взоры. В свите королевы Марии Мари-Жозеф заметила Оделетт; та держала на бархатной подушечке ее платок.

Людовик и Яков встретились посреди импровизированного танцевального зала. Людовик возложил на голову Якова диадему и вручил ему трезубец Посейдона. Древко оружия – атрибута морского бога – обвивала восхитительная жемчужная нить длиной не менее шести локтей.

– Вы нанесли мне поражение! – объявил его величество. – Да еще на моей собственной галере! – Он рассмеялся. – В следующий раз я повелю надуть мои паруса ветрам небесным, чтобы уравнять наши шансы.

Яков тоже рассмеялся и преподнес жемчуга Марии Моденской. Ее фонтанж был так высок, что Яков не смог перекинуть через него и надеть ей на шею жемчужную нить. Вместо этого он раскинул снизку жемчуга по ее груди и обнаженным бледным плечам.

Его величество занял место перед оркестром. Маленькая нереида в платьице из золотых чешуек поспешно подложила под его больную ногу подушку. Король пригласил августейших гостей сесть рядом, а остальные придворные стеснились за их спиной.

Мари-Жозеф не могла сосредоточиться на пьесе и ее балетных интерлюдиях, поскольку сюжет был заимствован из старинной истории Фронды и гражданской войны. Она перестала вслушиваться в музыку. Ей казалась, что издалека до нее доносится пение русалки.

Прямо перед нею мадам уронила голову, тотчас встрепенувшись, пробудилась и опять поникла. Ее подбородок опустился на пышную грудь. Пройдет еще мгновение, и она захрапит. Мари-Жозеф осторожно положила ладонь на плечо мадам. Герцогиня Орлеанская коротко всхрапнула, вздрогнула, мгновенно проснулась и выпрямилась на стуле. Мари-Жозеф ласково улыбнулась и снова попыталась сосредоточиться на театральном действе. Танцор, исполнявший роль юного короля, одержал победу, хотя его дядя Гастон и возмутил против него значительную часть французских аристократов. Государственный переворот провалился.

Мари-Жозеф жалела, что ей не довелось увидеть, как танцует его величество. В молодые годы он блистал на сцене, представляя Аполлона, Орфея и Марса, и эти роли послужили к его вящей славе, однако уже несколько десятилетий он не принимал участия в балетах.

Спектакль завершился. Гости выразили свое восхищение, а его величество благосклонно принял их благодарность.

К мадам приблизился верховный церемониймейстер, заплативший немалую взятку, чтобы на три месяца занять этот пост. Он поклонился ей и обратился к Мари-Жозеф:

– Король желает вас видеть, мадемуазель де ла Круа.

Мари-Жозеф, весьма удивившись, наскоро присела в реверансе перед мадам, выскользнула из толпы придворных и поспешила вслед за маркизом.

Его величество сидел в кресле и слушал музыку, вытянув одну изящную ногу и положив другую на подушку. Мари-Жозеф почти распростерлась на полу в глубоком реверансе, зашуршав шелком и кружевами. Ей казалось, что ее наряд и слишком простая прическа нарушают правила этикета.

Его величество наклонился, приподнял ее подбородок и заглянул в лицо прекрасными темно-голубыми глазами.

– Вылитая, – как всегда, повторил он, – вылитая мать. Она тоже неизменно причесывалась просто и не строила из волос башни и замки для мышей!

Его величество встал, подняв Мари-Жозеф:

– Давайте потанцуем.

Король провел Мари-Жозеф на середину зала, и вот они уже выполняли сложные фигуры под размеренную музыку. На глазах у всего двора Мари-Жозеф танцевала с королем.

От волнения у нее перехватило дыхание. Щеки ее залил пунцовый румянец, взгляд затуманился. Прикосновения его величества, его благожелательный взор, его милость – от всего этого она готова была лишиться чувств.

– Вы танцуете столь же изысканно, сколь играете, мадемуазель де ла Круа, – произнес Людовик. – Как и ваша матушка.

– Она была прекрасна и очень талантлива, – сказала Мари-Жозеф. – Я не смею с ней сравниться.

– Мы все хорошо ее помним, – откликнулся Людовик.

Для Мари-Жозеф родители существовали в ореоле золотистого тропического света, мать – мудрая и добрая, отец – рассеянный и снисходительный, пока не умерли друг за другом в одну неделю, о которой Мари-Жозеф до сих пор вспоминала с ужасом.

– Мои старые друзья и заклятые враги, мои протеже и советники уходят, – заметил Людовик. – Королева Кристина, Ле Брен, Ле Во, злобный старик Лувуа, Мольер и Люлли, великая мадемуазель… Вообразите, иногда я скучаю даже по старине Мазарини, самодуру, – вздохнул король. – И мне очень недостает месье и мадам де ла Круа.

– Я тоже тоскую по ним, сир. Ужасно. Моя мать так страдала во время болезни, во власти одного лишь Господа было спасти ее. Она умерла быстро.

– Господь поддался искушению и забрал ее к себе. Но Он не обрекает на муки своих ангелов.

«Но она действительно мучилась, – подумала Мари-Жозеф. Ее поутихший было гнев на Бога и докторов разгорелся с новой силой, точно костер, в котором разворошили угли. – Она ужасно мучилась, и я преисполнилась такой ненависти к Богу, что не в силах была понять, почему Он не обрушит на меня молнию, не поразит и не ввергнет в ад».

Выполняя танцевальный поворот, она украдкой смахнула слезу, надеясь, что его величество не увидит. Он не мог этого не заметить, но рыцарственно предпочел обойти молчанием.

– Полагаю, они не умерли бы, если бы…

– Если бы я не отправил их на Мартинику?

– Ах нет, помилуйте, ваше величество! Я говорила о докторах, о хирургах… Назначение стало великой честью для нашей семьи.

Мари-Жозеф изо всех сил отгоняла неблагодарную мысль: «Если вы столь дорожили ими, сир, то почему же не вернули их во Францию?»

– Ваш отец был человеком чести, равных которому не сыскать, – добавил его величество. – Только Анри де ла Круа мог окончательно разориться, занимая пост губернатора колонии.

– Отец какое-то время боролся со смертью, – прошептала она. – Мне показалось, что он выживет. Но потом они пустили ему кровь…

Король устремил непроницаемый взор на ее ключицу.

«Я сказала лишнее, – подумала она. – Он и так безмерно поглощен государственными делами, я не вправе волновать его величество своим гневом и болью».

– Прошлое возвращается, – произнес король, – возвращается юность и слава. И вернет мне их ваш брат.

– Надеюсь, что да, ваше величество.

Она моргнула, стараясь удержаться от слез, заставила себя улыбнуться и сосредоточилась на изысканном узоре танцевальных па. Ей сделалось не по себе при мысли о том, что произойдет, если его величество осознает, что Ив не в силах продлить его жизнь вечно.

– Я должен найти вам достойного супруга.

– Я не могу выйти замуж, ваше величество. У меня нет ни связей, ни приданого.

– Но вам же наверняка хочется замуж!

– О да! И замуж, и родить детей…

– И получить научные инструменты?

Он усмехнулся.

– Если мой супруг позволит. – Она покраснела, гадая, кто же выставил ее на посмешище перед королем. – Но о такой гармонии я могу только мечтать.

– А ваш отец никогда не говорил вам – впрочем, полагаю, он не хотел говорить об этом, – что, когда вы родились, я обещал наделить вас достойным приданым?

Стих финальный туш. Его величество изящно поклонился. Аплодисменты придворных оглушили Мари-Жозеф. Она призвала на помощь все свое самообладание, сделала глубокий реверанс, почти распростершись на полу, и поцеловала его руку. Он помог ей подняться и галантно проводил на ее место у стены, где уже стояли, перешептываясь, месье и Лоррен.

– Следующий танец с мадемуазель де ла Круа будете танцевать вы, – велел он шевалье де Лоррену и вложил ее руку в его.

Вне себя от восторга, Мари-Жозеф взбежала по лестнице к себе в каморку. Пламя свечи, которую она несла, подрагивало. Она прикрыла его ладонью, уберегая от сквозняка. Она надеялась, что Мария Моденская уже отпустила Оделетт; она надеялась, что папа Иннокентий уже отпустил Ива. Она надеялась, что оба они еще не спят.

Она жаждала поделиться с ними чудесными вестями, которые поведал ей король. Может быть, ей удастся рассказать Оделетт о своей долгой прогулке с Лорреном, о том, как они ходили по воде, на самом деле ступая по хитроумно скрытым мостам, как бродили по берегу Большого канала в лунном свете. Иву она решила пока об этом не рассказывать, хотя Лоррен лишь раз или два позволил себе вольности.

Внезапно в тишине раздались приглушенные голоса. Мари-Жозеф улыбнулась. «Оделетт и Ив вернулись, – подумала она, – и Ив ее чем-то рассердил. Словно мы и не уезжали с Мартиники. Словно мы живем втроем, как и прежде, и Оделетт журит Ива за то, что он снял рубаху, да так и бросил на пол».

Она распахнула дверь в комнатку.

Сначала она не могла разобрать в полутьме, что происходит. А потом не могла поверить своим глазам.

На ее постели извивался придворный, барахтаясь под одеялом; его шляпа валялась на ковре, рядом – небрежно брошенный сюртук. Штаны у него были спущены до колен, а рубаха задрана, обнажая задницу. Один башмак его со стуком свалился на пол.

– Ты же меня хочешь, – стонал пришелец голосом знакомым, но сейчас искаженным от страсти, – я же знаю, что ты меня хочешь!

– Пожалуйста!..

Мари-Жозеф бросилась к постели и схватила молодого человека за плечо. Оделетт отчаянно пыталась оттолкнуть его, сбросить, оторвать, в воздухе мелькали ее прекрасные смуглые руки.

– Уйдите! – повелел Филипп, герцог Шартрский. – Вы что, не видите, что мы заняты?

– Оставьте ее! – крикнула Мари-Жозеф. – Как вы смеете?!

Она дернула его за рубаху, и кружево с треском разорвалось у нее в руке.

– Мадемуазель де ла Круа!

Возбужденный, пораженный, Шартр соскочил с постели и суетливо попытался прикрыть наготу. Оделетт приподнялась: ее иссиня-черные волосы рассыпались по плечам, глаза в свете свечи от расширенных зрачков казались абсолютно черными, щеки разрумянились от борьбы.

– Как вы смеете, сударь?! Как вы могли напасть на мою служанку!

– Я думал… Я принял… – Волосы у него растрепались и встопорщились, придавая ему безумный вид. – Я принял ее за вас.

Она ошеломленно замолчала, и он улыбнулся, наслаждаясь ее замешательством. Оделетт заплакала.

Шартр отдал ей поклон:

– Хотя, разумеется, я бы не отказался провести часик в вашем обществе.

Оделетт бросилась лицом в подушку и разрыдалась.

– Мне казалось, что вы ко мне неравнодушны, – заметил Шартр.

Он протянул ей руку, но Мари-Жозеф сильно шлепнула его по пальцам.

– Как вы смеете, сударь, да неужели бы я стала поощрять женатого мужчину и принимать знаки внимания от женатого мужчины!

Мари-Жозеф кинулась мимо Шартра к Оделетт, села на край постели и обняла ее.

– Прежде вы не были со мной столь резки, – заключил Шартр.

– Оставьте нас, сударь!

– Сначала вы ввели меня в искушение, мадемуазель, а теперь обвиняете во всех смертных грехах.

Шартр подобрал шляпу с пышным плюмажем, отделанный золотым кружевом сюртук, башмак на высоком каблуке.

Дверь с грохотом захлопнулась.

– Душенька, с тобой все хорошо? Он ничего с тобой не сделал? Клянусь, я никогда не давала ему повода думать, что я… или ты…

Оделетт зарыдала и оттолкнула Мари-Жозеф куда сильнее, чем Мари-Жозеф – Шартра.

– Зачем вы вмешались? Зачем вы не дали ему довести дело до конца?

– Что? – пролепетала изумленная Мари-Жозеф.

– Я могла бы родить ему внебрачного ребенка, и он бы меня не бросил, он выкупил бы меня и отвез бы в Турцию – мой августейший супруг!

Она вскрикнула, не в силах скрыть гнев и досаду, подтянула колени к груди, спрятала лицо и обхватила голову руками.

Мари-Жозеф гладила Оделетт по волосам, пока ее рыдания не стали стихать.

– Он не мог бы на тебе жениться. Он уже женат.

– Это важно только в вашем мире, а в моем ничего не значит!

Мари-Жозеф прикусила губу. Она знала о Турции только то, что рассказывала им мать Оделетт. Юной турчанке Турция представлялась раем земным, но Мари-Жозеф понимала, что это иллюзия.

– Он никогда открыто не назвал бы тебя супругой. И не признал бы ни одного ребенка, которого бы ты ему родила.

– Назвал бы! Признал бы! А сколько у него других внебрачных детей!

– Но для него ты – всего-навсего служанка. Он приказал бы мне отослать тебя, выгнать из дому вместе с ребенком!

Оделетт подняла голову и воззрилась на Мари-Жозеф с таким бешенством, что та ошеломленно отстранилась.

– Я – принцесса! – крикнула Оделетт. – Пусть я рабыня, я – принцесса! Мой род на тысячу лет древнее Бурбонов или любых французов! Мои предки были правителями, когда этих варваров еще обращали в бегство римляне!

– Знаю.

Мари-Жозеф отважилась обнять ее.

Оделетт прижалась к ней, дрожа от отчаяния и плача от ярости.

– Знаю, – повторила Мари-Жозеф. – Но он бы никогда не признал тебя супругой. Он не повез бы тебя в Константинополь. Я никогда бы не отослала тебя, но, если бы он обратился к королю и король повелел бы изгнать тебя, я не смогла бы ему помешать.

Она погладила Оделетт по волосам, от ее прикосновения шпильки выпали, длинные пряди рассыпались по спине Оделетт и черным крылом раскинулись на постели.

– Я дам тебе вольную, – сказала Мари-Жозеф.

Оделетт отстранилась и заглянула ей в лицо:

– Она говорила, что вы никогда меня не освободите.

– Кто?

– Монахиня. Мать настоятельница. Всякий раз, когда я причесывала, – ну, когда она принимала любовников…

– Любовников?..

– Да, любовников. Можете мне не верить, но это правда.

– Я тебе верю, – сказала Мари-Жозеф. – Я поражена, но я тебе верю.

– Она говорила, что вы никогда не дадите мне вольную. Она говорила, что вы отказались меня отпустить.

– Сестры убедили меня, что владеть рабыней – страшный грех.

– Само собой! – отрезала Оделетт.

– Да. Но они не хотели, чтобы я тебя освободила. Они хотели, чтобы я продала тебя, а вырученные деньги отдала монастырю.

Она по очереди поцеловала обе ладони Оделетт.

– Я боялась, я не хотела тебя продавать, Оделетт, душенька. Они не разрешали мне даже поговорить с тобой, я не знала, чего ты хочешь, и думала, пусть здесь и ужасно, в другом месте может быть в сто раз хуже…

– Ничего ужасного в монастыре не было! – возразила Оделетт. – Я делала им прически. По мне, уж лучше вышивать белье монахинь, чем стирать чулки вашего брата…

По щекам Мари-Жозеф потекли слезы – слезы потрясения от поступка Шартра, слезы облегчения от признания Оделетт и, если быть честной, слезы жалости к себе, ведь Мари-Жозеф пребывание в монастыре казалось невыносимым.

– Неудивительно, что мадемуазель и королева Мария похитили тебя у меня, – сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. – Но сейчас это не важно. Я отказалась продать тебя…

– Рада это слышать. Пусть только кто-нибудь попробует снова меня поработить. Я ни у кого не буду рабыней, кроме вас.

– Ты ни у кого больше не будешь рабыней, – провозгласила Мари-Жозеф. – Отныне ты свободна. Мы будем как сестры.

Оделетт промолчала.

– Я спрошу… – Мари-Жозеф помедлила. Она засомневалась, способна ли вынести здравое суждение, ведь совсем недавно она опрометчиво доверяла Шартру. – Спрошу графа Люсьена.

Хотя граф Люсьен считался опасным вольнодумцем, по крайней мере, он был честен.

– Он объяснит мне, как поступить, какие бумаги тебе понадобятся, но с этой секунды ты свободна. Ты – моя сестра.

– Да, – сказала Оделетт.

– Обещаю!

– Но почему вы ждали так долго?

– Раньше ты никогда меня об этом не просила. – Мари-Жозеф смахнула слезы тыльной стороной ладони и обняла Оделетт за плечи. – Но неужели наше положение столь уж различалось? Мы жили в одном доме, мы ели одно и то же, если ты стирала чулки моего брата, я стирала его рубашку! Я даже не задавала себе вопроса, рабыня ты или свободная.

– Вам не понять, – вздохнула Оделетт.

– Да, это правда. Пока сестры не начали терзать меня, твердя, какой грех – рабовладение, я даже не думала об этом и прошу у тебя прощения. Но потом, Оделетт, душенька, я об этом задумалась и решила, что, если я дам тебе вольную, монахини выгонят тебя на улицу без гроша. У тебя нет ни средств, ни покровителей, ни семьи. И я не могу дать тебе денег!

– Я сама о себе позабочусь! – раздраженно сказала Оделетт.

– Конечно, конечно, как скажешь. Но полагаю, сестра, что фортуна повернулась к нам лицом, нас ждет возвышение. Если ты не будешь так торопиться, если ты со мной останешься, то сможешь разделить нашу удачу, я убеждена. И покинешь нас не просто камеристкой. Может быть, ты вернешься в Турцию, которую ты никогда не видела…

– А вы никогда не видели Францию, – вставила Оделетт, – однако вы здесь.

– Это совсем другое дело, – возразила Мари-Жозеф.

– Почему, мадемуазель Мари?

– Может быть, вы правы, все едино, мадемуазель Оделетт. Но если вы твердо намерены переехать в Турцию, не лучше ли будет вернуться домой богатой, со свитой слуг, как подобает вашему происхождению, нежели служанкой или нищенкой?

– Конечно лучше, – согласилась Оделетт. – Но я не могу ждать.

– Надеюсь, вам не придется томиться в ожидании, – сказала Мари-Жозеф. – А сейчас попытайтесь заснуть, если сможете. Я запру дверь.

– Давайте я помогу вам раздеться.

– Помогите мне только снять платье, мне еще надо немного поработать.

Для начала Оделетт нужно было найти какую-то одежду, ведь Шартр разорвал ее ветхую рубашку на клочки. В платяном шкафу под рубашкой Мари-Жозеф лежала другая, из теплой плотной фланели, с тремя кружевными оборками.

– Откуда это?

– Подарок королевы Марии. Это вам. А я надену вашу старую.

– Она ваша, вам ее и надевать.

Мари-Жозеф помогла Оделетт облачиться в новую ночную рубашку и с благодарностью приняла помощь сестры, снимая с себя платье, туфли и корсет. Она помочилась в потайной ночной горшок, хитроумно скрытый в кресле, ополоснула руки и умылась холодной водой.

Смывая запекшуюся кровь между ног, она сообразила, что месячные закончились на несколько дней раньше, чем она ожидала. В панике она попыталась сохранить самообладание, хотя при мысли о том, что придется отдаться во власть докторов, ее охватывал ужас. На мгновение она решилась было обратиться к врачу.

Однако сейчас у нее было множество дел куда важнее, куда неотложнее. Доктора в Версале были напыщенны и самодовольны; стоило ли отнимать у них время, жалуясь на женские недомогания? И, по правде говоря, она могла лишь благодарить судьбу за досрочное прекращение волнений и неудобств. На всякий случай она положила между ног чистое полотенце, а испачканное замочила в тазу с холодной водой.

Она терялась в догадках, бывают ли месячные у русалки, и сама ответила на собственный вопрос: что за нелепость! У животных нет кровотечений, ведь над ними не тяготеет проклятие Евы. К тому же, если бы у русалки были месячные, она рисковала бы привлечь стаи акул.

Она закуталась в плащ Лоррена. Его мускусный аромат пощекотал ее ноздри, подобно тому как локон его парика пощекотал ее щеку, когда он наклонился и стал что-то шептать ей на ухо. Она сжалась в комочек на стуле у постели Оделетт, положив на колени партитуру и спрятав босые ноги под полу теплого плаща. Неровный свет свечи трепетал на страницах.

«Я думала, что пьеса совершенна, – сказала она себе, – но русалка так томится в неволе, так терзается страхом…»

Оделетт выпростала руку из-под одеяла, нащупала ладонь Мари-Жозеф и сжала ее пальцы. Мари-Жозеф не отняла руку, даже когда Оделетт снова заснула. Она правила партитуру, неловко, одной рукой, переворачивая страницы, а потом задремала.

Мари-Жозеф ахнула и внезапно проснулась, испуганная наслаждением, которое охватило ее тело. Стопка листов нотной бумаги веером рассыпалась по полу.

Свеча догорела, изойдя едким дымом, и в комнатке воцарилась кромешная тьма. Мари-Жозеф объяла песнь русалки, хладная, словно дыхание ночи, и сама русалка вплыла в комнату сквозь оконное стекло, точно оно растворилось в лунном свете. Она замерла в воздухе над Мари-Жозеф вниз головой, волосы ее мягко струились, вопреки закону тяготения устремляясь к потолку.

Трепещущая, околдованная волшебством, Мари-Жозеф подумала: «Это сон. Во сне я могу делать все, что захочу. Никто, ничто меня не остановит».

Она встала и протянула руки русалке.

Песнь постепенно стихла; русалка исчезла. Мари-Жозеф бросилась к окну. В дальнем конце сада возвышался русалочий шатер, выделяясь на фоне сумерек зловещим белым пятном. Факелы садовников мерцали в Северном Шахматном боскете, возле фонтана «Звезда», и отражались в Зеркальном бассейне. Скрип телег, нагруженных апельсиновыми деревцами, болезненным диссонансом нарушал тишину версальских садов, где чуть слышно перешептывались фонтаны.

Внезапно русалка появилась снова, видимая ясно, как при свете дня, и снова запела. Вслед за ней в воздухе материализовались другие русалки, они плавали в воздушной стихии, кружили, ласкали друг друга, создавая подобие не то вихря, не то водоворота.

Мари-Жозеф шагнула к окну, ожидая, что сможет пройти сквозь стекло, как русалки, и больно стукнулась носом.

«Как странно! – подумала она. – Если это сон, то я должна беспрепятственно пройти сквозь стекло и поплыть в воздухе, как морские создания. Но я не могу, мое воображение бессильно. Если я открою окно и шагну в пустоту, то упаду. А есть же поверье, что тот, кто падает во сне, вместо того чтобы взлететь, непременно умрет».

Плотнее запахнув плащ, она бросилась вниз по ступенькам, сопровождаемая удивленными взглядами слуг. Они не привыкли встречать придворных за целый час до рассвета. Некоторые аристократы только и спали один этот предрассветный час в сутки.

За террасой в ее босые ноги стал мучительно впиваться гравий. Во сне она пожелала ехать верхом на Заши. Во сне она пожелала пару крепких башмаков. Ничего не случилось. Гравий только больнее стал врезаться ей в ступни. Она сбежала по ступенькам на Зеленый ковер. Трава была холодной и влажной, но мягкой. Свечи, обрамлявшие газон, догорели и расплылись лужицами воска, посреди которых плавали дымящиеся фитили.

Окруженная сиянием русалка повела ее в шатер. Стража заснула, убаюканная ее сладостной песней.

Заключенная в шатер, заключенная в клетку, заключенная в фонтан, русалка яростно била по воде раздвоенным хвостом, поднимая сноп брызг. Вокруг нее низвергался светящийся водопад.

Она пела.

Мари-Жозеф присела на бордюр фонтана.

– Если бы все это происходило в моем сне, если бы все это происходило в твоем сне, – сказала она, – ты сейчас была бы свободна.

Русалка вскрикнула. На потолке шатра закружился водяной, тело которого анатомировал Ив и которого воскресила ее песнь. Мари-Жозеф закрыла глаза, но образ, сотворенный в ее сознании пением, не исчез: водяной по-прежнему плавал у нее перед глазами как живой.

– Я вижу твои песни, – сказала Мари-Жозеф, – а ты понимаешь то, что я говорю, разве не так? Ты умеешь говорить? Ты можешь произносить слова, а не только создавать образы пением?

– Рррыба, – откликнулась русалка и запела.

Крошечная рыбка, с резкими очертаниями, прочерченными хрипотцой в русалочьем голосе, промелькнула перед глазами у Мари-Жозеф. Песня воссоздала саму рыбку, среду ее обитания, ее плеск в волнах, вкус ее плоти. Русалка говорила, прибегая не к словам, а к образам, метафорам, ассоциациям.

Мари-Жозеф напела рыбью мелодию. Перед ее взором появился смутный образ и тотчас исчез.

– Ах, русалка, наверное, моя песня для тебя – всего лишь расплывчатое пятно, нагромождение случайных звуков. Но я научусь, обещаю. Русалка, как тебя зовут?

Русалка пропела сложную мелодию. Песня описывала саму русалку и давала представление о радости, дерзости, о рано обретенной мудрости.

– Как оно прекрасно! Само совершенство!

Русалка подплыла к ней, оставляя на волнах светящийся след. По ее плечам и волосам медленно струилось сияние. Русалка поставила локти на нижнюю ступеньку и стала пристально глядеть на Мари-Жозеф, нашептывая песню и создавая ею образы и целые сцены.

Мари-Жозеф сбегала в лабораторию, схватила несколько обрывков бумаги и угольный карандаш и кинулась назад к русалке. Она стала зарисовывать ее песни, запечатлевая их без слов и заметок, с помощью приблизительных торопливых набросков. Глаза ее наполнились слезами; время от времени слезы падали на бумагу, пятная ее влажными следами. Но запечатленные сцены не утрачивали четкости и яркости, ведь она хорошо их слышала.

Фонтан помутнел от грязи и водорослей. Дно его покрывали мусор и монеты. Но в песне вода фонтана представала сапфирной. Отбросы и монеты превратились в белый песок и живых моллюсков. Мелькали яркие, сияющие рыбки, вот только что голубые и уже, секунду спустя, стоило им повернуться, – серебристые.

Сначала русалка плавала в одиночестве, но вот в тропическом океане появилась незнакомая русалка. Она была старше пленницы, кожа ее, цвета красного дерева, – чуть темнее, зеленые волосы – чуть светлее, хвосты испещрены серебристыми пятнышками. Она была беременна.

Она плыла по быстро мелеющей воде к усыпанному белым песком берегу уединенного острова, затерянного в безбрежном океане. Русалка, с трудом преодолевая течение, выбралась на песок, блаженно перекатилась с боку на бок, наслаждаясь теплом, окапываясь в песке, точно в гнезде, водружая на него живот, как на подушку.

Русалка Мари-Жозеф, извиваясь, выползла на берег рядом с беременной русалкой. За ней из моря появился водяной, потом еще один. Они окружили русалку, готовящуюся стать матерью, расчесывали ее волосы, растирали ей спину, гладили живот.

Беременная русалка застонала, запричитала, тело ее мучительно напряглось; дядя и тетя поддерживали ее, чтобы она могла полусидеть-полулежать. Мари-Жозеф следила за рождением с трепетом, словно зачарованная. Трудные, мучительные и опасные роды куда более напоминали появление на свет младенца, нежели легкие роды животных. Но вот наконец к груди матери прижалась сморщенная маленькая русалочка. Мать обнимала ее, напевала ей колыбельную, кормила ее, а тем временем близкие обмывали новорожденную русалочку теплой морской водой и расправляли морщинистые перепончатые пальчики на ее ногах.

Шли дни; русалочка подрастала; на островных отмелях она плескалась и играла с матерью, тетями и их друзьями. Мать нянчила ее; русалка и водяной, впоследствии пойманные Ивом, кормили ее рыбой и трепангами, креветками и береговыми улитками, а на гарнир давали немного водорослей.

Русалки научили малютку плавать и любить море. Они брали ее с собой в глубины океана, объясняя, когда дышать, а когда задерживать дыхание, показывали ей чудеса дна морского и предупреждали о таящихся там опасностях. Вот мимо медленно проплыла акула, жадно пожирая глазами малютку-русалочку, но, испугавшись взрослых русалок, повернула прочь и исчезла в голубой дали. Вот мимо стремительно пронеслись дельфины, отвечая русалочьей песне «игрой на ударных» – пощелкиванием и попискиванием. Русалки проплывали меж щупальцами гигантского ручного осьминога, который облюбовал остов затонувшего испанского галеона. Русалки поиграли золотыми эскудо и драгоценностями, достойными королей и императоров, побросали все эти сокровища на песок, забыли о них и уплыли.

По временам, когда русалкам грозила большая опасность, например когда бушевал особенно сильный шторм, во время которого не покачаешься на волнах, они опускались на дно, выдыхая облака пузырьков, и совсем затихали. Они переставали всплывать на поверхность, лежали смежив веки, с открытым ртом, и только грудь их изредка вздымалась, словно они дышали водой.

Когда малютка научилась спать на морском дне, не подвергаясь опасности, маленькое семейство покинуло родильный остров. По очереди неся на руках русалочку, они ушли в глубину.

Идиллические картины внезапно рассеялись. Голос плененной русалки сорвался и перерос в хриплое карканье, а прекрасные видения исчезли.

Сверкающая вода поблекла в лучах рассвета.

Дрожа от холода и осознания чудовищной ошибки, Мари-Жозеф кое-как собрала неровную стопку листов, запечатлевших все, что она услышала и увидела в навеянных русалкой снах. Последний кусочек угля упал на доски помоста, неслышно рассыпавшись как пепел.

– Ты показала мне свою жизнь, – сказала Мари-Жозеф, – и свою семью.

Русалка снова запела.

Перед Мари-Жозеф предстал Ив, как и прежде, в ужасном видении – безмолвным, бледным, окровавленным призраком. От страха Мари-Жозеф прикрыла глаза рукой. Однако зловещий образ не желал рассеиваться, словно намертво пристав к ее ладоням. Она заткнула уши. Окровавленный призрак затуманился и исчез.

Русалка пела ей, посылая образы, не связанные ни с какими словами: «Я посулила твоему брату участь, на которую он обрек моего друга, но не могла испугать тебя, угрожая растерзать его тело от сонной артерии до гениталий».

В лучах рассвета вспыхнул и пропал тигр.

Русалка пела ей: «В песне я предостерегла тебя: „Берегись, хищник не дремлет!“ – ведь я боялась, что он издалека почует кровь, так же как акулы, и нападет на тебя. Я пела, пока не поняла, что ты либо в безопасности, либо мертва, и пока совсем не охрипла. Но ты бесстрашна и не внимала моим предостережениям».

Вокруг навершия клетки закружился водоворот русалок и водяных, нежно прикасающихся друг к другу, гладящих гибкие тела, сладострастно вздыхающих.

«Я не стала больше пугать тебя, – вскрикнула русалка, – и пела тебе о любви и страсти, и в конце концов ты услышала и научилась понимать меня!»

– Русалка… – прошептала Мари-Жозеф.

Русалка издала резкий, неблагозвучный стон и стала взбираться по ступеням. Мари-Жозеф обняла ее и попыталась остановить. Рисунки веером полетели на доски помоста.

– Не надо, пожалуйста, прошу!

Русалка заплакала. Мощными когтями она могла бы растерзать руку Мари-Жозеф, но та даже не шелохнулась.

– Я не могу освободить тебя, – призналась девушка. – Куда ты поплывешь? Море слишком далеко, поблизости нет даже реки. Ты принадлежишь его величеству. Если ты сбежишь, моего брата ждет опала.

Русалка зарычала, показав клыки, а потом, в ярости подняв огромный сноп брызг, бросилась в фонтан.

Мари-Жозеф зарыдала:

– Русалка, подруга…