Глава 19

Словно не замечая множества лошадей, собак и карет, непрестанных выкриков и окликов, Заши грациозно переступала по булыжникам версальского двора. Мари-Жозеф погладила блестящую золотисто-рыжую шею кобылы.

– Заши, милая, ты ведь знаешь все мои слабые стороны? – прошептала она.

«Я просто устала», – думала она, хотя ее лихорадочное отчаяние совершенно не походило на приступы усталости, которые ей случалось ощущать прежде.

Заши повела одним изящным ушком, затем навострила оба и выгнула шею. Она шла как по ровной водной глади.

Мимо с криками, отчаянно колотя каблуками в бока своих пони в леопардовом крапе, пронеслись маленькие принцы; их «скакуны» подняли невообразимый шум, стуча копытами по булыжнику. Молоденькая гончая залаяла и заскребла когтями, пытаясь кинуться за ними в погоню, однако смычок, прицепленный к ошейнику старой, многоопытной суки, чуть не задушив, удержал ее. Сука зарычала; молодая собака от страха сжалась в комочек. Постепенно собрались все участники королевской охоты: пятьдесят всадников и примерно столько же человек, готовых отправиться в десятке открытых колясок. Горячие жеребцы фыркали и становились на дыбы; их хозяева выступали не менее самодовольно.

Запахи конского и людского пота, навоза, дыма и духов смешивались с ароматом апельсиновых деревцев и благоуханием прозрачного прохладного сентябрьского утра. Голубое небо сияло.

Месье и шевалье де Лоррен выехали на охоту на одинаковых, под пару, испанских вороных. Бриллиантовые мушки месье мерцали на фоне напудренной кожи, на новом платье переливалось золотое кружево, а белые пышные перья чуть ли не до задней луки седла ниспадали со шляпы, которую он сдвинул набок, как требовала самая последняя мода. Лоррен, невероятно элегантный в расшитом синем жюстокоре, щеголял новым бриллиантовым перстнем, надетым на указательный палец поверх перчатки.

Мари-Жозеф надеялась, что в толпе сумеет избежать встречи с ним.

– Надо же, как странно: месье едет верхом по-мужски! – сказал герцог дю Мэн.

Его мощный гунтер толкнул плечом Заши.

– У него прекрасная посадка, сударь, – заметила Мари-Жозеф. – Смотрите, как конь откликается на каждое его движение.

– Жалеет, что нельзя накинуть узду на Лоррена: уж тот бы восхищался посадкой месье безмерно! – усмехнулся герцог Мэнский.

Мари-Жозеф не поняла его насмешки и уловила лишь издевательский тон.

– Я слышала, что во время последней кампании он храбро возглавил атаку своей кавалерии.

– Да, но сначала провел перед зеркалом часа два. А сегодня одевался часа четыре, не иначе.

Его конь придвинулся ближе. Коленом герцог Мэнский задел ногу Мари-Жозеф. Заши заложила уши и попыталась укусить его гунтера. Мари-Жозеф ее не пожурила.

– Сударь, месье неизменно был добр ко мне, – сказала она. – И он, и мадам, и мадемуазель. Я не хотела бы, чтобы в моем присутствии о них говорили неуважительно.

Дю Мэн обернулся к Мари-Жозеф так стремительно, что ей на мгновение показалось, будто плечи у него выровнялись. Тень широкополой, с пышными перьями шляпы, падая на лицо, подчеркивала красоту черт, напоминавших его отца-короля в юности.

– Мадам следовало бы родиться мужчиной, а месье – женщиной.

Мари-Жозеф потеряла дар речи, потрясенная его язвительностью и сарказмом, а дю Мэн пришпорил коня и быстро ускакал.

– Мадемуазель де ла Круа! – окликнули ее.

На крупной гнедой лошади к ней неспешной рысью подъезжала мадам, в поношенной амазонке, которую она надевала всякий раз, когда этикет не требовал придворного роброна.

– Добрый день, мадам!

Мари-Жозеф улыбнулась; мадам просто излучала блаженство, и Мари-Жозеф невольно забыла о своих горестях, словно солнце разогнало тучи: в конце концов, сентябрьский день был прекрасен, ее пригласили на королевскую охоту, она ехала на чудесной лошади. Мадам светилась радостью, щеки у нее разрумянились, глаза сияли.

Мадам в ответ нежно улыбнулась Мари-Жозеф:

– Мы с мадемуазель ужасно расстроились, узнав, что вы больны. По-моему, душенька, у вас небольшая лихорадка. Не прислать ли к вам моего доктора?

– Благодарю вас, мадам, я совершенно поправилась, не беспокойте его.

Мари-Жозеф пониже натянула рукав, чтобы скрыть повязку в красных пятнах.

– Вам не трудно ехать верхом?

– Я бы ни за что не хотела пропустить королевскую охоту! – Она надеялась, что его величество, едва увидев ее, не отменит в тот же миг свое приглашение. – Заши обо мне позаботится.

Мари-Жозеф еще раз погладила гнедую по шее; ей хотелось снова и снова прикасаться к нежной теплой коже арабской кобылы, ощущая стальные мышцы.

– Лошади месье де Кретьена быстроноги и надежны, – сказала мадам. – Жаль, слишком уж малы для меня!

Она рассмеялась, а потом с недоуменным видом поглядела на Мари-Жозеф и заметила:

– Первый раз вижу, чтобы граф Люсьен одалживал своих лошадей. Прежде за ним такого не водилось, он не давал их даже близким друзьям.

– Это для удобства моего брата, ради его работы во славу его величества, – стала оправдываться Мари-Жозеф. – Но со стороны графа Люсьена было очень любезно разрешить мне поехать на охоту на Заши – просто для моего собственного удовольствия.

– Душенька, что-что, а это вы в полной мере заслужили, ведь вы работали без устали.

– Но я пренебрегала своими обязанностями перед вами и мадемуазель. Пожалуйста, простите меня.

– Пока ваш брат служит королю, он не может обойтись без вашей помощи. Я смирилась с этим. Впрочем, надолго мы вас не отпустим, не забывайте, – сказала мадам. – А мадемуазель просто не в силах обойтись без вашей Оделетт: только сегодня утром они придумали шесть новых причесок, и, полагаю, изобретут еще с десяток, пока мы охотимся.

– Моя сестра Халида – просто чудо, мадам, это воистину так.

– Ваша сестра? – Мадам удивленно подняла брови. – Халида?

– Отныне она моя названая сестра, она свободна, носит свое истинное имя и разделит со мной любые блага и любую милость, которой я только удостоюсь.

Мадам задумалась.

– Великодушное и добродетельное решение. Владеть рабыней вам… не пристало.

– Я лишь недавно осознала это, мадам. Пожалуйста, простите меня, я всего лишь невежественная провинциалка из колоний.

Мадам усмехнулась, но тотчас посерьезнела:

– Впрочем, не уверена, душенька, стоило ли так возвышать ее… Ваша сестра? Не лучше ли было объявить ее вашей служанкой?

– Это невозможно, мадам. Я не могу платить служанке.

Судя по скептическому выражению ее лица, мадам усомнилась в том, что Мари-Жозеф отвечала серьезно. Внезапно ее отвлекли стук копыт и пронзительные детские голоса. Августейшие внуки в третий раз галопом промчались по двору, смеясь и крича воображаемой кавалерии «в атаку!». Отрешенная и невозмутимая, словно арабский шейх, Заши не обращала на сутолоку никакого внимания. Лошадь мадам бросилась в сторону; мадам со смехом принялась ее успокаивать.

– Вот проказники… – Мадам неодобрительно покачала головой. – Они покалечат пони, если будут гонять их по булыжнику. А Берри – слишком уж смелый и дерзкий, как бы не вышло беды…

И тут Мари-Жозеф увидела, что к ним направляется месье в сопровождении Лоррена – справа и Шартра – слева. Мари-Жозеф в ужасе оглянулась, ища, куда бы спрятаться от друга и сына месье.

Шартр любезно улыбнулся ей, кося зловещим невидящим глазом, словно он и не оскорблял ее совсем недавно, а она не отчитывала его. Месье бросил на нее взгляд, в котором, как ни странно, читалась жалость, наклонился к Лоррену и стал что-то шептать ему на ухо. «Интересно, почему они все время перешептываются?» – подумала Мари-Жозеф.

«С Шартром я как-нибудь справлюсь, а вот с месье де Лорреном лучше не сталкиваться».

– Моя карибская дикарка! – произнес Лоррен.

– Я не ваша дикарка, – холодно возразила Мари-Жозеф, – и полагаю вашу шутку неуместной.

Лоррен усмехнулся:

– Я сделаю все, чтобы вы изменили свое мнение.

– Уже поздно, сударь, – неожиданно резко произнес месье.

И тут юные принцы осадили своих пони и сорвали шляпы. Все придворные тотчас последовали их примеру, выстроившись по обе стороны врат Чести. Мари-Жозеф обнаружила, что справа защищена прочным бастионом мадам, но слева ей угрожает непредсказуемый Шартр. Шартр и месье отделяли ее от Лоррена.

Это ее успокоило. «Шартр не станет оскорблять меня, а Лоррен – домогаться при таком скоплении людей, на глазах у мадам и месье».

Она ощущала благодарность мадам и месье и вместе с нею – возросшую нежность. В их присутствии она чувствовала себя в безопасности. Мысленно она снова и снова возвращалась к словам Мэна: зачем он клеветал на месье? Уж не вознамерился ли он погубить репутацию своего дяди, свекра своей сестры, мадам Люцифер?

В позолоченные ворота плавно вплыла открытая охотничья коляска его величества, запряженная четверкой китайских лошадей в леопардовых пятнах; на передней паре сидели верхом форейторы. Рядом с королем расположился на расшитых золотом подушках папа Иннокентий, напротив них – мадам де Ментенон и Ив. Его величество занял место лицом по ходу движения, Ив – спиной. За королевской коляской следовали подавальщики ружей, псари и стража.

Когда его величество, милостиво кивая, проезжал мимо придворных, все всадники приветствовали его, а мужчины снимали шляпы. Мари-Жозеф тоже поклонилась, насколько ей позволяло дамское седло. «Вот если бы знать, как заставить поклониться Заши!» – подумала Мари-Жозеф, с трудом сдержав смешок. Может быть, граф Люсьен когда-нибудь ей покажет.

Безупречно элегантный, изысканный, граф Люсьен ехал верхом на Зели за плечом его величества. Заши раздула ноздри, почуяв подругу, а Зели навострила уши и фыркнула, но обе кобылы были слишком хорошо воспитаны, чтобы заржать. Мари-Жозеф поклонилась сначала королю, а потом, боязливо, – графу Люсьену: она с трепетом вспоминала их последнюю встречу. Он учтиво поднес руку к полям шляпы.

Неожиданно Мари-Жозеф почувствовала острую боль чуть пониже спины. Она ахнула, едва не вскрикнув, и шлепнула по больному месту, надеясь прихлопнуть или отогнать слепня, пока он снова не ужалил ее или не напал на Заши.

Ее удар пришелся не на дерзкую муху, а на чьи-то пальцы.

Шартр убрал руку, с улыбкой глядя на ее ошеломленное лицо и беззвучно посмеиваясь. Он подул на ушибленные пальцы, а потом поцеловал место, по которому шлепнула Мари-Жозеф. Она негодующе воззрилась на него и осадила Заши, заставив ее попятиться, так чтобы оказаться у Шартра за спиной. Хлыст она с собой не взяла; понукать хлыстом такую лошадь означало бы оскорбить. Несомненно, это было и к лучшему, ведь если бы она ударила хлыстом племянника короля, случился бы невероятный скандал.

К ее облегчению, Шартр сделал полный оборот и поскакал вслед за месье и Лорреном, догоняя коляску его величества.

– Вы видели? – воскликнула мадам. – Вы заметили?

– Что, мадам? – в ужасе пролепетала Мари-Жозеф, решив, что от мадам не укрылось непристойное поведение сына и что, хуже того, мадам полагает, будто Мари-Жозеф завлекала его.

– Парик его величества.

– Он очень красив, – откликнулась Мари-Жозеф.

– Он же каштановый! – воскликнула мадам.

– Каштановый?

– Да, каштановый! Без сомнения, он темно-каштановый, однако светлее, гораздо светлее тех, что он привык носить на протяжении многих лет.

Мадам присоединилась к свите короля; Мари-Жозеф ехала следом за ней, не зная, как истолковать ее восторг.

– Вам не кажется, мадемуазель де ла Круа, что жюстокор его величества скорее можно счесть золотистым, нежели коричневым?

– Полагаю, мадам, его можно назвать темно-золотистым.

– Так я и думала!

Впереди соперничали за место придворные, постепенно оттесняя от коляски мушкетеров – стражу короля – и швейцарских гвардейцев, охранявших папу Иннокентия. Однако никто не решился посягнуть на место графа Люсьена справа от его величества, ибо он был бдителен, а Зели – не робка. Месье и Лоррен пристроились слева от королевской коляски, рядом с Ивом.

– Мадемуазель де ла Круа, – мягко начала мадам, – извините меня за то, что я, может быть, вмешиваюсь не в свое дело, но мой долг – упрочить ваше положение при дворе.

– Я глубоко благодарна вам за покровительство, мадам.

– Мне казалось, что вы испытываете нежные чувства к месье де Лоррену.

– Мне тоже так казалось, мадам.

– Это была бы прекрасная партия.

– Эта партия невозможна.

– Вы поссорились?

– Нет, мадам.

– И тем не менее…

– Он показал мне свое истинное лицо, мадам.

– Неужели он рассказал вам?.. – повысив голос, произнесла герцогиня.

– Я просила его, я умоляла его запретить доктору Фагону пускать мне кровь. Однако он схватил меня и удерживал силой, пока доктор Фагон вскрывал мне вену. Я плакала, а он улыбался.

– Ах, душенька моя…

– Граф Люсьен никогда бы не повел себя столь недостойно.

Мари-Жозеф заморгала, пытаясь удержаться от слез и не расплакаться в присутствии мадам, не омрачить этот чудесный день горечью и черными воспоминаниями.

– Лоррен всегда уверял, что он мой друг, а сам оказался… жестоким и безжалостным.

Мадам сжала ее руку:

– Я надеялась, что под благотворным влиянием мудрости его величества и вашей доброты он может… Впрочем, вздор, оставим это. Мне жаль себя, но я рада за вас.

Мари-Жозеф поцеловала мадам руку. Мадам улыбнулась, но глаза ее наполнились слезами. Она оглянулась на своего супруга и Лоррена.

– Как бы я хотела, чтобы он полюбил кого-нибудь достойного, – мягко сказала она.

– Кто? Лоррен? – воскликнула Мари-Жозеф, оскорбленная до глубины души.

– Помилуйте, при чем тут Лоррен! – махнула рукой мадам. – Лоррен – глупец, если не сумел оценить вас. – Она вздохнула. – Я говорила о месье. О своем супруге.

– Но мадам! Вы достойны его! Вы достойны любого!

– Милое дитя, – сказала мадам. – Милое, милое дитя. Вы столь же нежны и благородны, сколь и ваша покойная мать. Неудивительно, что король так полюбил вас.

– В самом деле, мадам? – спросила Мари-Жозеф, не ожидая ответа и не получив его.

Люсьен неспешно ехал рядом с охотничьей коляской его величества. В такой прекрасный день забывались все огорчения и заботы, подобно тому как исчезали обыкновенные в Версале сырость и зловоние, стоило повеять легкому ветерку. Зели гарцевала, грациозно выгибая серую в яблоках шею и помахивая пышным черным хвостом. Верховая езда, приятное физическое упражнение, избавила Люсьена от боли в спине. В последнее время он поневоле привык к малоподвижному образу жизни придворного и слишком редко занимался любовью. Мадемуазель Будущая (Люсьен прекрасно знал, какие прозвища получали его возлюбленные в свете) не спешила превращаться в мадемуазель Настоящую, а это было для Люсьена внове.

«Однако ты не слишком-то добиваешься ее благосклонности», – сказал себе Люсьен.

К собственному удивлению, Люсьен обнаружил, что его интерес к мадемуазель д’Арманьяк угас, не успев как следует разгореться. Она была очень хороша собой, но ее разговор начисто лишен оригинальности. Она умело флиртовала, и этим он наслаждался. Она уже успела разболтать, будто стала его любовницей, а это было дерзостью, по крайней мере по отношению к Жюльетт, да к тому же и не соответствовало действительности. Люсьен по-своему хранил верность своим возлюбленным и никогда их не сочетал.

Коляска его величества проехала меж рядами придворных, приветствовавших монарха. Общество, которое собралось нынче на охоту, намного превосходило обычное, так как включало и приглашенных гостей. Его величество пожелал порадовать гостей невиданной охотой и настрелять довольно дичи для обильного пира, способного удивить его двор и все собравшееся общество.

Форейторы пустили упряжных лошадей рысью; четверка ступила на широкую, поросшую травой дорожку, которая вела к Версальскому лесу. Издалека донеслась барабанная дробь, затрубил рог, вызывая гончих. Вскрикнул ловчий кречет, плавно и мощно забив крыльями. Он уселся на перчатку сокольничего, царапая когтями толстую кожу.

Коляска поравнялась с семейством и домочадцами месье. Он обнажил голову, а его друг Лоррен поклонился со всем возможным смирением и почтительностью. Старательно не замечая мадам де Ментенон, мадам глядела на его величество с мечтательной восторженностью во взоре. Люсьен притронулся к полям шляпы, приветствуя мадемуазель де ла Круа, и тут Шартр ущипнул ее пониже спины и насмешливо ухмыльнулся.

Шартру удалось шокировать даже Люсьена, известного своей невозмутимостью. Его величество, к счастью, ничего не заметил. Мадемуазель де ла Круа, хотя и вздрогнула от неожиданности, не потеряла присутствия духа и не сдвинулась с места, удержав лошадь и не дав ей понести, вырвавшись наперерез четверке его величества. Вместо этого она как следует шлепнула Шартра по пальцам, и он поспешно отдернул руку.

«Вам повезло, что у нее нет когтей, глупый принц, – подумал Люсьен, – иначе вы бы точно недосчитались одного пальца».

Семейство месье, пропустив коляску его величества, двинулось следом, а остальные придворные потянулись за ними. Все принцы, августейшие внуки, его племянник, внебрачные сыновья и дочери пустили лошадей галопом, в беспорядочном скоплении обгоняя друг друга и ни на минуту не забывая о соперничестве.

Коляска въехала в лес, приятное солнечное тепло сменилось приятной прохладной тенью. Кони бесшумно ступали по свежевыложенному дерну. Барабанная дробь рассыпалась по лесу, напоенному золотисто-зеленым светом.

Упряжные лошади легким галопом двинулись по лесной дороге. Зели пошевелила одним ухом. Кобыле не терпелось поскакать во весь опор, посостязаться в беге. Люсьен мягко удержал ее, ведь они не имели права обгонять королевский экипаж.

«Если бы мадемуазель де ла Круа освободилась от предрассудков, – подумал Люсьен, – держу пари, она была бы восхитительна».

Он мысленно улыбнулся, но потом посерьезнел: ее поработило благочестие. Она явно питала к нему какие-то чувства, и это внушало ему тревогу; их брак мог закончиться катастрофой.

Заши хотелось перегнать все экипажи и всех всадников. Мари-Жозеф умоляла ее умерить пыл, нежно поглаживая и тихо уговаривая; кобыла сдалась и небыстрым галопом поскакала вслед за принцами. Дорога, еще несколько дней тому назад изрытая колеями, покрылась гладким травяным покровом.

Преисполненная благодарности к Заши за безукоризненное поведение, Мари-Жозеф старалась не забывать о коварстве Шартра и Лоррена и быть начеку. Одновременно она отгоняла беспокойные мысли о русалке и наслаждалась овевающим лицо легким ветерком, свежестью, чередованием солнечного света и тени.

Королевский экипаж выехал из лесу на широкий луг. Мари-Жозеф погрузилась в солнечное тепло, словно в волны тропического океана, благоухающие смятой травой. Коляска остановилась. Охотники выстроились справа и слева от нее, а подавальщики поднесли ружья.

Барабанная дробь и стук палок загонщиков слились в один невообразимый шум. Заши выгнула шею, фыркнула и, гарцуя, встала на свое место. Ей очень хотелось присоединиться к своей подруге Зели, и Мари-Жозеф с радостью позволила бы ей, ведь она сама была не прочь оказаться поближе к графу Люсьену, поговорить с ним и попытаться помириться, попросить прощения за свой неуместный поступок. Однако граф Люсьен ехал рядом с его величеством. Мари-Жозеф не имела права приближаться к королю, даже для того, чтобы поговорить с братом.

Подавальщик вручил ружье графу Люсьену, тот осмотрел его и преподнес королю. Папа Иннокентий и мадам де Ментенон не участвовали в охоте, а вот Ив принял охотничье ружье.

«В детстве Ив постоянно мазал, – подумала Мари-Жозеф. – Надеюсь, с тех пор он усовершенствовался в стрельбе, иначе опасность сегодня грозит не только кроликам!»

Она снова вспомнила о русалке. Мари-Жозеф не могла вполне наслаждаться свободой, пока ее подруга томилась в неволе, в тесном бассейне с грязной, застоявшейся водой, – это она-то, привыкшая плавать в глубоком чистом море сколько душе угодно, преодолевать любые расстояния, направляться куда пожелает. Только его величество мог вернуть ее в родную стихию, к семье.

– Мадемуазель де ла Круа…

Мари-Жозеф вздрогнула. Она была столь поглощена несчастьями русалки, что забыла о собственных горестях.

– Дайте мне что-нибудь в знак вашего расположения, словно в старину знатная дама – рыцарю.

Шартр, улыбаясь, дернул кружевную кайму ее платья: невидящий, остановившийся глаз придавал ему лихой, разбойничий облик. Легкий ветерок шевелил пышные белоснежные перья его шляпы.

Рядом с ним ехал герцог Бервикский, и это удивило Мари-Жозеф. Мадам наверняка возмутится, узнав, что ее сын завел дружбу с бастардом, пусть даже Джеймсом Фитцджеймсом, внебрачным сыном короля Якова Английского.

– В самом деле, почему бы вам не избрать моего друга Шартра своим рыцарем и защитником?

Он говорил с сильным акцентом, но, в отличие от своего отца, не пришепетывал и был очень красив.

– Мне нечего вручить вам, сударь, – промолвила Мари-Жозеф.

– Ах, полно, перестаньте! Сережку, платок, кружево корсета…

– Оборку нижней юбки, – вставил Лоррен, незаметно подъехавший с другой стороны.

Мужчины на крупных конях преградили ей путь, взяв ее в кольцо. Заши это понравилось не больше, чем Мари-Жозеф. Она прижала уши и ударила копытом задней ноги.

– Если бы я дала вам свой платок, сударь, то осталась бы вовсе без оного, и моей матери было бы стыдно за меня.

Барабанная дробь приблизилась, словно стеной отделив их от остальных охотников.

Земля задрожала, когда из лесу тяжело выступил древний дикий бык, выпущенный из королевского зверинца. Гости его величества вскрикнули от восторга, предвкушая экзотическое зрелище.

Бык принялся рыть землю копытами и разрывать листья в клочки острыми концами длинных рогов. Он заревел и вскинул голову, обводя поляну злобным взором помутневших от старости глаз. Все охотники опустили ружья, признавая августейшее право сделать первый выстрел.

Его величество прицелился. Бык жадно вдыхал воздух широко раздутыми влажными ноздрями. Словно почуяв в запахе пороха опасность, он нагнул голову и бросился на королевский экипаж.

Его величество выстрелил.

Бык, сотрясая землю, несся прямо на него. Из его раны фонтаном хлестала кровь.

– Вашей матери нет в живых, мадемуазель де ла Круа, – сказал Лоррен.

– Вы очень жестоки, сударь.

Граф Люсьен спокойно передал его величеству следующее заряженное ружье. Король столь же уверенно, как и прежде, прицелился и выстрелил.

Бык споткнулся, но выровнялся и продолжил свой смертоносный бег.

Даже Шартр на миг замер от изумления, но соблазн присоединиться к Лоррену и сыграть в рискованную игру был слишком велик. Склонившись с седла, он дернул Мари-Жозеф за нижнюю юбку, пытаясь оторвать кусочек кружева.

Его величество прицелился и выстрелил в третий раз.

Бык рванулся вперед и повергся наземь, гигантской тушей осев у ног Людовика, перебирая копытами в воздухе, словно продолжая бег. Он забрызгал кровью все вокруг: траву, королевский экипаж, темно-золотистый наряд его величества. Когда бык затих, охотники дружно закричали «ура!», прославляя меткий выстрел короля.

– Вы пропустите самое интересное, сударь!

Мари-Жозеф шлепнула Шартра по руке, на сей раз стараясь причинить ему боль.

Лес содрогнулся, словно живое существо. Из чащи стали неуклюже, волоча ноги, выбегать верблюды, стрелой неслись олени – их было не перечесть. За ними в ужасе выскакивали кролики. Испуганно распушив хвост, на поляну выбежала лиса. Теперь, когда прозвучал первый выстрел его величества, придворные, не стесненные этикетом, стали наперебой стрелять, давая один залп за другим, а слуги вручали им все новые и новые заряженные ружья. Верблюды ревели, падали на колени и мертвыми опрокидывались наземь, судорожно бия ногами. Олени падали с пронзительными жалобными криками. Кролики, обезумев от страха, натыкались на их тела и катились кубарем по траве, уже сами растерзанные пулями.

Мадам, в алой амазонке, прицеливалась и стреляла совершенно невозмутимо. Лиса взметнулась в воздух, на мгновение заглушив своим вскриком какофонию выстрелов и барабанной дроби, и мертвой упала к ногам ее лошади.

– Мне что-то прискучила охота его величества, – протянул Шартр. – Пожалуй, я начну другую, поувлекательней.

С этими словами Шартр дернул за кружево на шее Мари-Жозеф. Она осадила Заши, но Лоррен преградил ей путь. Кружево с треском порвалось. Лоррен быстрым жестом вытащил шпильку из ее волос.

Из чащи метнулись арабские антилопы-ориксы. Охотники удвоили огонь. Словно сраженные одним выстрелом, антилопы, утратив всю свою грацию, кувырком покатились наземь и замерли, подняв целый лес спутанных стройных ног и изящных спиральных рогов. Почуяв близость смерти и пронзительно крича, переливчатые павлины забили крыльями и неуклюже вырвались на поляну, натыкаясь на мертвых оленей и бьющихся в агонии кроликов.

Облако ружейного дыма накрыло лес, а рев ружейного огня заглушил стук палок в руках загонщиков. Пороховой дым, слегка колеблемый ветром, напоминал густой туман.

Мари-Жозеф погнала было Заши вперед, но тут путь ей преградил Бервик на крупном скакуне. Шартр снова дернул за кружевное жабо, на сей раз вырвав целый клок. Лоррен потянул за кружево на рукаве, и надрез, оставленный ланцетом доктора Фагона, отозвался на прикосновение мучительной болью.

Из подлеска выпорхнула стайка куропаток, неистово бьющих крыльями и настолько обезумевших от страха, что, вместо того чтобы искать убежища, они полетели прямо на охотников. Конь Бервика испугался и понес, а за ним кинулись кони Шартра и Лоррена.

Соколы и кречеты стали с клекотом обрушиваться стрелой на беспомощную добычу. Их когти с глухим звуком впивались в растрепанные перья на крыльях жирных птиц.

Мари-Жозеф слегка натянула удила, прикоснувшись мундштуком к губам лошади. Арабская кобыла отпрыгнула назад, встала на дыбы, закружилась на месте и галопом пустилась прочь. Шартр, Бервик и Лоррен сорвались с мест и по лесной тропке поскакали за ней. Заши пронеслась мимо егерей, открывавших плетеные корзины и подбрасывавших в воздух лопочущих американских индеек, и не дрогнула, когда увесистые буроватые птицы, хлопая крыльями, стали вырываться почти у нее из-под ног, попадая под ружейные пули.

Стук копыт слышался так близко, что Мари-Жозеф боялась обернуться и только понукала Заши. Шартр, самый легкий из троих, схватил Мари-Жозеф за подол амазонки и чуть было не сбросил с седла, но она сумела плотнее обхватить правой ногой верхнюю луку и крикнула Заши: «Мчи!»

Заши понеслась стремительно и уверенно, радуясь свободе, почти не касаясь копытами травы и с легкостью обгоняя более крупных коней. Смех ее преследователей сменился возгласами раздражения, а потом и криками гнева. Мари-Жозеф прильнула к шее лошади, насколько это позволяло дамское седло.

Заши оставила далеко позади лошадей, всадников, оглушительный шум охоты. Мари-Жозеф поняла, что скачет в одиночестве, откинулась на седле и отпустила поводья; Заши тут же замедлила свой безудержный бег, перешла на легкий галоп, потом на рысь, потом на шаг и неспешно двинулась вдоль главной дорожки в лабиринте ухоженных тропок, прядая ушами, словно прислушиваясь к речам Мари-Жозеф.

– С тобой не сравнится ни одна лошадь, – повторяла Мари-Жозеф, – ни одна лошадь тебя не догонит. Ты просто чудо, и, когда придется тебя вернуть, я буду очень, очень горевать, но как же иначе, я ведь не смогу содержать тебя так, как содержит граф Люсьен и как ты того заслуживаешь.

При упоминании его имени, словно дух, вызванный заклинанием, на боковой тропинке откуда-то явился граф Люсьен.

– Если вы и дальше будете разговаривать с животными, мадемуазель де ла Круа, – предостерег он, – то рискуете обрести весьма сомнительную славу, которой не сумеете насладиться.

Зели остановилась перед Заши; кобылы обнюхали друг друга. Мари-Жозеф показалось, что они рассказывают друг другу о своих приключениях и граф Люсьен их понимает.

– Слава ведьмы сейчас пошла бы мне на пользу, – предположила Мари-Жозеф. – Прошу прощения, конечно, я и не думала разговаривать с Заши.

– Вы пропустите охоту его величества.

– Вы тоже.

– Я застрелил пару куропаток; мне хватит, я ем меньше, чем многие.

И тут Мари-Жозеф не смогла больше сдерживать гнев.

– Дерзкие мальчишки! – воскликнула она. – Негодяй Лоррен!

Волосы у нее растрепались и повисли неопрятными прядями, от кружева почти ничего не осталось, левую руку пронзала боль. Правой, невредимой рукой она собрала рассыпавшиеся волосы в пучок, снова отпустила и попыталась было пригладить разорванное жабо. Из глаз ее хлынули слезы ярости и досады.

Испытывая невероятное унижение, она отвернулась от графа Люсьена.

– Страшно даже вообразить, что вы обо мне думаете! – произнесла она. – Каждый раз, когда мы сталкиваемся, я либо умоляю вас о помощи, либо рыдаю, либо выставляю себя на посмешище…

– Вы преувеличиваете.

Он подъехал ближе:

– Стойте спокойно.

Почувствовав его прикосновение, она вздрогнула, и в голове ее пронеслась безумная мысль: «Меня преследовал Шартр, но досталась я Кретьену, значит они оба думают, что я…»

– Я опасный человек, но рядом со мной вы в безопасности. Успокойтесь.

Сам звук его голоса утешал ее.

Он подвязал ей волосы на затылке своей лентой, распустив по плечам локоны каштанового парика.

– Мне нравился Шартр, – прошептала Мари-Жозеф, – я думала, он такой прелестный мальчик! За что он так со мной? Чем же я это заслужила?

– Ничем, он поступил так, как ему хотелось, просто потому, что привык всегда получать желаемое, – объяснил граф Люсьен. – Это никак не было связано с вами, вы просто предстали перед его взором, как лань, как редкостная добыча.

Мари-Жозеф погладила Заши по плечу.

– Но я спаслась, и все благодаря ифритам, которым вы великодушно поручили меня беречь.

– Заши – всего лишь лошадь, – возразил граф Люсьен. – Очень быстроногая, признаю, но лошадь, не более.

Он объехал Заши слева, остановился и поправил то, что осталось от кружевного жабо Мари-Жозеф, придав ему вид мужского шейного платка и приколов его концы к ее амазонке своей бриллиантовой булавкой для галстука.

– Теперь я на самом пике моды, – сказала Мари-Жозеф.

– В самом зените.

Мари-Жозеф взяла поводья в правую руку: ей не оставалось ничего иного, потому что левая рука распухла и страшно разболелась. Мари-Жозеф осторожно опустила ее на колени, пытаясь закутать в складки амазонки.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– У вас лихорадочный румянец.

– Это от ветра. И от быстрой скачки.

Граф Люсьен взял ее за руку, но Мари-Жозеф тотчас ее отняла.

– Право, это все пустяки.

– Не двигайтесь! – резко сказал Люсьен.

Он снял повязку, и его белокожее лицо залила смертельная бледность.

Красноватые следы ланцета воспалились и приобрели отвратительный пурпурный оттенок. Кровь запеклась, повязка прилипла к коже. Место надреза нарывало, и боль мучительно пульсировала во всей руке. «Хоть он и офицер, вид крови он переносит плохо», – подумала она.

– Я пошлю к себе за мазью месье де Баатца. Это непревзойденное средство от ран и лихорадки. Несколько месяцев тому назад она спасла мне жизнь.

– Я очень благодарна вам, сударь.

– Вы сможете вернуться верхом или мне прислать за вами карету?

– Я смогу добраться в седле.

Она стыдилась признаться, что боится остаться одна.

– Я очень сильная и никогда не падаю в обморок.

– Хорошо. Если вы поедете верхом, ни у кого не возникнет соблазна послать за Фагоном.

«Я готова проскакать до самого Атлантического океана или даже до Тихого, до Шелкового пути, лишь бы избежать кровопусканий Фагона, – подумала Мари-Жозеф. – На берегу океана Заши превратится в гиппокампа, русалка чудесным образом встретит нас, и все мы поплывем на Мартинику».

– Месье де Кретьен, – сказала она, – у меня не бывает галлюцинаций.

– Зачем вы мне это говорите?

– Когда мне показалось, что я вижу в саду окровавленного, израненного Ива, или когда я спасалась от несуществующего тигра – эти видения посылала мне морская тварь. То есть я тогда думала, что она морская тварь. На самом деле морская женщина так учила меня слышать и слушать ее. Учила пересказывать ее истории.

– Жестокие уроки.

– Но полезные. Вы же сами слышали…

– Да, – согласился Люсьен, – это было удивительно.

Они миновали залитую кровью, истоптанную лужайку. Охотничьи псы грызлись из-за требухи; слуги потрошили добычу и укладывали на повозки. Воздух отдавал пороховым дымом. У Мари-Жозеф кружилась голова от запаха крови и страха. Щеки у нее горели. Она попыталась как-то отвлечься от лихорадки и пульсирующей боли в руке.

– Вы позволите задать вам вопрос, граф Люсьен?

– Разумеется.

– Мадам сказала что-то, чего я не поняла. Она сказала: «Как бы я хотела, чтобы месье полюбил достойного». Неужели столь великая принцесса может считать себя недостойной?

– Вы неправильно истолковали смысл ее речей, – произнес граф Люсьен. – Она хотела сказать, что месье любит Лоррена.

– Лоррена?

– Месье, – пояснил граф Люсьен, тщательно подбирая слова, – вот уже много лет испытывает к месье де Лоррену самые страстные чувства.

Мари-Жозеф задумалась.

– Вы хотите сказать, как Ахилл к Патроклу?

– Скорее как Александр к Гефестиону.

– Я не знала…

– В свете это предпочитают не обсуждать, ведь для мужчин опасно питать друг к другу подобную страсть.

– …что кто-то в наши дни может вести себя, подобно Александру. Я думала, что страсть между мужчинами встречается только в мифах, как кентавры… Вы сказали, что это опасно?

– Если бы герцога Орлеанского и Лоррена не защищал его величество, их могли бы сжечь на костре.

– Сжечь на костре? За любовь?

– За содомию.

– А что такое содомия?

– Страстная любовь между мужчинами, – пояснил он. – Или между женщинами.

Она растерянно покачала головой.

– Физическая любовь, – уточнил граф Люсьен, – плотская.

– Между мужчинами? – переспросила пораженная Мари-Жозеф. – Между женщинами?

– Да.

– Но почему? – воскликнула она.

Она ничего не спросила о том, как это происходит, потому что имела весьма смутное представление о том, как это происходит между мужчиной и женщиной, и ей всегда внушалось, что знать об этом не следует.

– Потому что это запрещает ваша Церковь.

– Нет, я хотела спросить, почему они любят друг друга, если эти отношения не способны дать им детей…

– А как же любовь? И страсть? И наслаждение?

Она не скрываясь рассмеялась:

– Ах, что за вздор!

– Вы смеетесь надо мною, мадемуазель де ла Круа. Вы полагаете, что о плотской любви вам известно больше, чем мне?

– Мне известно то, что рассказывали монахини.

– А вот они-то о плотской любви совершенно ничего не знают.

– Они знают, что это грех, проклятие рода человеческого, наказание женщине, испытание мужчине, призванное напомнить нам о грехе Евы и изгнании из рая.

– Вот это точно вздор.

– Помилуйте, чем же я вас так разгневала?

– Вы? Ничем. А ваши наставницы – да, еще как! Они отравили ваш ум ложью.

– Да зачем же им лгать?

– Вот это и меня всегда занимало, – признался граф Люсьен. – Пожалуй, вам стоит спросить об этом папу Иннокентия, хотя я сомневаюсь, что он скажет вам правду.

– А вы скажете?

– Если вам угодно.

Она задумалась. Она неизменно стремилась узнать истину во всем, кроме этой сферы.

– Мне всегда внушали, – начала она, – что скромным юным девицам не подобает ничего знать о плотской любви.

– Вам также внушали, сколь греховно заниматься науками и музыкой, развивать собственный ум…

– Пожалуйста, скажите!

– Правда заключается в том, – произнес граф Люсьен, – что страстная любовь, плотская любовь, дарует величайшее наслаждение, какое только можно испытать. Она излечивает от грусти, исцеляет от боли, опьяняет, как прекрасное вино, утешает, как чудесное безоблачное утро, как лучшая музыка, как бесконечная упоительная скачка. И вместе с тем она ни на что не похожа.

Голос графа Люсьена – только ли голос? – заставил ее сердце бешено забиться, предвкушая опасность и греховные, запретные восторги. В руке ее пульсировала боль, но одновременно где-то в глубине ее тела напряглась таинственная струна экстаза и брала все более и более высокую ноту, стремясь влиться в музыку сфер. У Мари-Жозеф перехватило дыхание.

– Довольно, пожалуйста, прошу вас.

Голос у нее задрожал, а тело содрогалось от того же острого наслаждения, что однажды пробудило ее, позволив внимать песне русалки.

– Как вам будет угодно.

Теперь, в прохладной лесной сени, к ней вернулось самообладание.

– Граф Люсьен, если месье де Лоррен любит мужчин, зачем же ему тогда я?

– Месье де Лоррен любит не столько мужчин или женщин, сколько себя и свои интересы.

– Почему же никто не сказал мне об этом? Не предупредил меня?

– Может быть, потому, что вы не спрашивали.

– В детстве я задавала столько вопросов. – Она встретилась с ним взглядом. Прозрачными серыми глазами он не отрываясь глядел на нее. – Я просто терзала взрослых вопросами…

– Вы можете спрашивать меня о чем угодно, мадемуазель де ла Круа, и, если только смогу, я всегда отвечу.

Заши фыркнула. Рядом затрещал подлесок.

– А вот и мадемуазель де ла Круа! Мы вас совсем было потеряли!

Из лесу, настегивая взмыленных коней, неслись Лоррен, Шартр и Бервик. Шартр вырвался вперед.

– Я думал, вас съел медведь! – воскликнул Шартр.

Он погнал коня к Мари-Жозеф, но обнаружил, что путь ему преграждает граф Люсьен верхом на Зели. Его конь тряхнул головой. С удил полетели хлопья кровавой пены.

– Медведи боязливы, – возразила Мари-Жозеф. – Они никогда не тронут, пока их не начнут дразнить. В отличие от других хищников.

– Ах, вот если бы меня подразнили вы… Вы разбили бы мне сердце, и я бы умер…

Бервик и Лоррен осадили своих крупных измученных коней за спиной Заши и Зели.

– Осторожно, она лягается, – предупредил граф Люсьен, заметив, что Зели раздраженно заложила уши.

Лоррен и Бервик заставили своих жеребцов отступить на шаг.

– Какая лошадь! – воскликнул Бервик. – Никогда не видел, чтобы лошадь неслась, как эта гнедая. Мадемуазель де ла Круа, вы должны продать ее мне.

– Не могу, сударь, она мне не принадлежит.

– А кому тогда? Королю? Если ему, то он подарит ее мне, ведь я прихожусь ему кузеном.

Родственные связи между Людовиком и герцогом Бервикским на самом деле были куда запутаннее, но Мари-Жозеф не могла вспомнить точную степень их родства; к тому же дело осложнялось незаконнорожденностью англичанина.

– Бервик, – снисходительно протянул Шартр, – эти маленькие лошадки – собственность Кретьена.

Лоррен расхохотался:

– Кому еще могут принадлежать такие крошки?

– Они, может быть, и крохотные, но быстроногие – их никто не обгонит. Мой жеребец покроет ее, и их потомство выиграет любые скачки…

– Это невозможно, месье де Бервик, – произнес граф Люсьен. – Если вам нужен жеребенок, похожий на арабского скакуна, можете отправить кобылу в мою конюшню в Финистер, к племенному жеребцу.

– Вы хотите, чтобы ваш жеребец покрыл мою кобылу? Что за вздор!

– Ничего, он как-нибудь справится, – вставил Лоррен.

– Месье де Лоррен, месье де Бервик, не забывайте, что вы находитесь в присутствии юной дамы, – сурово упрекнул их Шартр.

Мари-Жозеф чуть было не рассмеялась от такого лицемерия, но подумала, что придворные примут ее за истеричку и на сей раз окажутся недалеко от истины.

– Прошу прощения, мисс, – без обиняков сказал Бервик, мешая французский с английским и не сводя глаз с графа Люсьена.

– Кретьен, вы просто обязаны продать мне гнедую!

– В самом деле?

– Я дам вам за нее десять тысяч луидоров!

– Сударь, вы принимаете меня за лошадиного барышника?

Французские аристократы не пятнали себя торговлей. Граф Люсьен говорил совершенно спокойно, но с этого мгновения Мари-Жозеф больше не сомневалась, что человек он действительно опасный.

– Помилуйте, о чем вы! – Бервик попытался сгладить неприятное впечатление. – Но почему двое аристократов не могут заключить сделку, обменяться…

– Я ни за что не расстанусь с этими лошадьми. Это дар. Если Заши родит жеребенка от любого другого производителя, кроме жеребца своей, арабской породы, чистота ее крови будет навеки утрачена.

– Вздор!

– А вот шейх, подаривший мне их, в это верил. И я предпочитаю разделять его мнение. Я никогда не продам этих кобыл: я обещал ему.

– Обещали? – воскликнул Бервик. – Вы дали слово магометанину? Да любой христианин нарушит его и глазом не моргнув!

Даже Шартр и Лоррен поморщились. Мари-Жозеф потрясенно воззрилась на Бервика.

– Вы, без сомнения, правы, – сухо согласился граф Люсьен, – вот только я не христианин.

Бервик рассмеялся, но никто не поддержал его. Он неловко замолчал.

– Вернемся к охотникам. – Граф Люсьен неожиданно стал настойчиво погонять Зели.

Мари-Жозеф прошептала на ухо Заши:

– Ты свободна, можешь лететь во весь опор!

Обе арабские кобылы кинулись галопом, легко обойдя трех жеребцов, совершенно измученных бесплодной погоней за Заши.

Мари-Жозеф скакала следом за графом Люсьеном среди отставших от его величества, в беспорядке разбредшихся по лесу охотников. Егеря и подавальщики ружей кланялись, когда они проезжали мимо; верховые придворные пропускали советника его величества. Он подскакал к королевскому экипажу: мадам де Ментенон страстно и убедительно доказывала что-то его величеству и его святейшеству. Воодушевление оживило ее, словно она читала лекцию своим дорогим воспитанницам в своем любимом Сен-Сире. Месье как будто заигрывал с Ивом, а тот изо всех сил старался не упустить ни слова из того, что говорила мадам де Ментенон, и одновременно не оскорбить месье.

Мадам ехала верхом тотчас за спиной его величества, болтая и пересмеиваясь со своими фрейлинами в придворных робронах, которые отправились на охоту в коляске.

– Постарайтесь не удаляться от мадам, – посоветовал граф Люсьен. – Шартр не рискнет вести себя слишком дерзко в ее присутствии, а не то сия грозная дама перекинет его через колено и как следует отшлепает. Да и Лоррену достанется.

Мари-Жозеф очень хотелось, чтобы так все и было, а еще чтобы граф Люсьен сопровождал ее всю обратную дорогу.

– Благодарю вас, – сказала она. – Вам пора возвращаться к его величеству.

– Я пошлю за мазью месье де Баатца, – пообещал граф Люсьен, – и прикажу передать ее вам.

– Я не могу оставить русалку без присмотра…

– Кто-нибудь другой может ее покормить.

– Ей очень одиноко. И потом, если я не появляюсь в шатре, пойдут слухи, будто я больна!

– Хорошо, тогда встретимся у фонтана Аполлона.

Он учтиво поднес руку к полям шляпы, проскакал вперед, на минуту задержался и отправил во дворец мушкетера, а потом пустил довольную Зели галопом, догоняя королевский экипаж.

Мари-Жозеф надеялась, что мазь графа Люсьена облегчит боль, которой наливались пурпурные следы надреза.

«Главное – никому не показывать, – подумала она, пристроившись сразу за мадам, – иначе они опять пошлют за доктором Фагоном».

– Мадемуазель де ла Круа! – с улыбкой окликнула ее мадам. – Вот и вы, душенька. Вы видели мою лису?

Мари-Жозеф показалось, что со времени охоты прошел целый год: она обо всем забыла, и о лисе тоже. Теперь, перестав опасаться Шартра и Лоррена и пребывая в относительной безопасности рядом с мадам и его величеством, она ощутила слабость и жар.

– Да-да, конечно видела, мадам.

– Я преподнесу ее его величеству.

Слуга в ливрее цветов мадам кинулся к королевскому экипажу с безжизненным клочком рыжего меха в руках.

– Но его величество вернет ее мне. Из ее меха выйдет отличный палантин. Я прикончила ее одним выстрелом, так что мех почти не пострадал.

Слуга передал лису егерю, тот вручил ее Иву, а Ив уже – его величеству. Папа Иннокентий с отвращением отстранился от окровавленной лисьей тушки. Его величество прикоснулся к лисе и передал мадам свой ответ столь же замысловатым маршрутом.

Слуга мадам кинулся назад, увертываясь от лошадиных копыт.

– Его величество просит мадам пожаловать к его экипажу.

– Мадам, – начала было Мари-Жозеф, – его величество просит…

Не дожидаясь, когда она закончит предписанное этикетом повторение, мадам торжественно выступила в поход, словно кавалерийский офицер. Мари-Жозеф последовала за ней, почти скрытая ее крупными формами. Граф Люсьен учтиво освободил место принцессе Пфальцской; только мадам отделяла теперь Мари-Жозеф от его величества.

В этот миг из лесу на взмыленных конях выехали Лоррен, Шартр и Бервик. Они присоединились к охотникам, подскакав поближе к месье.

Лоррен притронулся к полям шляпы, глядя на Мари-Жозеф, но она предпочла не заметить его приветствия. Возле мадам и графа Люсьена она действительно ощущала себя в безопасности. Месье властным жестом погладил Лоррена по руке, будто подтверждая свои права на него. Мари-Жозеф только теперь поняла, почему он позволил себе такую вольность и почему, заметив это, нахмурился папа Иннокентий. Она пожалела, что заставила месье испытать тревогу и ревность.

«Мне кажется, – думала она, – я не найду слов, чтобы сказать, что не стоит меня бояться, я ему не соперница. Это было бы очень любезно с моей стороны, но безмерно самоуверенно».

– Добрый день, мадам, – приветствовал король невестку. – Вы сегодня отличились меткостью, всем на зависть.

– Ваше величество, для меня участие в вашей охоте было ни с чем не сравнимой радостью. – Мадам заговорила нежно, выбирая самые изысканные выражения, нисколько не похожие на грубоватые и откровенные замечания, которые она обыкновенно отпускала в разговоре с королем.

– Вы заслужили награду.

Его величество расстегнул ошейник мертвой лисы, перелившийся ему на ладонь пригоршней солнечного света. Оказалось, что это широкий золотой браслет, отделанный бриллиантами. Он сам застегнул его на запястье мадам.

– Ваше величество… – От восторга у мадам перехватило дыхание. – Я не в силах выразить свою благодарность!

Она восхищенно рассмотрела сияющие радужные грани камней и показала браслет Мари-Жозеф.

– Он прекрасен, мадам, – совершенно искренне восхитилась Мари-Жозеф. – Самый чудесный браслет, который мне когда-либо доводилось видеть.

Мадам расцвела, получив знаки внимания его величества; она даже с улыбкой кивнула мадам де Ментенон, хотя обычно обнаруживала в общении с нею лишь холодную, суховатую вежливость. Удивленная мадам де Ментенон замешкалась было, но потом кивнула ей в ответ.

– У меня найдется награда и для вас, – обратился король к мадам де Ментенон. – Закройте глаза и подставьте руки.

– О, сир…

– Ну же, не заставляйте меня ждать! – шутливо поторопил ее он.

Мадам де Ментенон повиновалась супругу. Король наклонил черный бархатный ридикюль, и в ее подставленные ладони словно стекли сияющими струями великолепные украшения из бриллиантов и сапфиров: серьги, брошь и браслет. Драгоценности заиграли в руках у мадам де Ментенон всеми цветами радуги, однако она по-прежнему сидела не шелохнувшись и не открывала глаз.

Улыбка погасла на лице у его величества.

– Можете посмотреть.

Мадам де Ментенон едва взглянула на чудесные камни:

– Они прекрасны, но, по совести говоря, я не могу носить их.

Она передала драгоценности его святейшеству.

– Продайте их, а вырученные деньги раздайте бедным.

– Ваше милосердие не знает границ!

Его святейшество передал украшения Иву, который принял их с той же опаской, что и до того – тушку лисы.

Людовик взирал на все происходящее с совершенно непроницаемым лицом, но мадам не сдержалась.

– Я бы никогда не рассталась с даром его величества! – провозгласила она. – Я слишком эгоистична и легкомысленна. Я надену браслет на Карусель.

Его величество кивнул мадам.

«Любой его поступок, даже ничтожно малый, великолепен», – подумала Мари-Жозеф и преисполнилась надежды на то, что он сохранит жизнь ее подруге.

– Мне следовало бы продать его, чтобы заплатить жалованье слугам, – прошептала мадам Мари-Жозеф. – Но все же я буду его носить, если только его не выманит у меня месье!

– А мне так хотелось, чтобы вы надели подаренные мною драгоценности, хотя бы раз, – сказал мадам де Ментенон его величество.

Он не повысил голоса, но и не понизил до шепота: ему явно было совершенно безразлично, услышат ли его посторонние. Месье внезапно обернулся к Лоррену и затеял с ним оживленную беседу; мадам столь же неожиданно пожелала продемонстрировать Мари-Жозеф, как работает затейливая застежка ее нового браслета. Все присутствующие притворились, будто не замечают размолвки между королем и его супругой. Даже его святейшество благовоспитанно отвернулся и стал задавать Иву вопросы о какой-то пролетевшей птице, промелькнувших растениях или назойливых насекомых.

«Король никогда не остается в одиночестве или наедине с близкими, – подумала Мари-Жозеф. – Ему безразлично, пребывает ли он в обществе особо приближенных на церемонии утреннего пробуждения или на глазах у всего двора».

– Сир, я всего лишь безобразная старуха и буду выглядеть нелепо в драгоценностях, которые были бы к лицу юной невесте.

– В моих глазах вы всегда останетесь прекрасной, – возразил его величество.

– Мое единственное украшение – мои добрые дела, которые я посвящаю вам, правителю милостью Божьей.

Людовик, которого в юности прозвали Дьёдонне, «Дар Божий», покачал головой.

– Все это так, но я еще и мужчина, которому хотелось порадовать жену.

Воцарилось неловкое молчание, которое не спешили нарушить ни король, ни мадам де Ментенон.

Внезапно молчание прервало хихиканье месье.

– Морская тварь? – воскликнул он. – Неужели морская тварь рассказывала непристойности?

– Именно так, а мадемуазель де ла Круа их нам переводила.

Лоррен глядел куда-то мимо месье, мимо Ива и его величества, мимо мадам. Он улыбнулся Мари-Жозеф своей неотразимой улыбкой, но уже лишился всякой власти над своей недавней жертвой.

– Пожалуйста, поведайте свою историю еще раз, мадемуазель де ла Круа, – томно протянул Лоррен, – месье и его величеству.

– Это не моя история, сударь! – Мари-Жозеф не собиралась отвечать холодно и резко, но не раскаялась, что ответ получился именно таким. – Это история…

– Я запрещаю тебе повторять ее! – вмешался Ив.

– …русалки.

– Она совершенно непристойная, месье, – уточнил Лоррен, – о том, как северные разбойники-викинги совокупляются с морскими тварями.

– И каковы же будут ощущения? Холодно, да и придется вымазаться в слизи? – Месье преувеличенно содрогнулся. – Я бы предпочел… Но, мой милый, ты знаешь, что я предпочитаю.

– В этой истории повествовалось не о совокуплениях с морскими тварями, а об убийствах, насилии и предательстве.

– Разумеется, месье де Кретьен, вы совершенно правы, – поддакнул Лоррен и продолжал, обращаясь к Мари-Жозеф: – Рассказ тем более возбуждает, что исходит из ваших прелестных уст. Подумать только, варвары, насилующие горгулий…

– Сударь! – Щеки мадам де Ментенон покрылись румянцем негодования, став единственным ярким пятном в ее облике. – Вы забываете, в чьем присутствии находитесь!

Любопытство на лице его святейшества сменилось выражением оскорбленной добродетели.

– Мадемуазель де ла Круа, – промолвил король, – вы можете учить морскую тварь фокусам, если это доставляет вам удовольствие, но не тешьте себя иллюзиями, будто имеете дело с человеком. Ваша мать никогда бы не стала выдумывать столь отвратительные истории.

Воцарилось молчание. Месье перестал ухмыляться.

– Ваше величество…

И тут ее перебил Лоррен:

– Она полагает, что ваше величество намерены стать каннибалом.

– И выбирайте выражения!

– Я никогда не утверждала ничего подобного, сир! – в ужасе воскликнула Мари-Жозеф. Она хотела лишь защитить его величество от подобных обвинений. – Никогда!

– Простите мою сестру, – вставил Ив. – Это говорит ее болезнь, она еще не поправилась…

Однако Мари-Жозеф продолжала с настойчивостью, подогреваемой лихорадкой:

– Пожалуйста, ваше величество, пощадите ее! Она – женщина, наделенная душой, как вы и я. Убив ее, вы совершите смертный грех.

– Я готов выслушать мнение о смертном грехе его святейшества, – сказал король, – я даже готов выслушать взгляды на смертный грех вашего брата. Но меня едва ли заинтересует ваше мнение.

– Вы называете его величество убийцей? – прошелестел, точно шелк, голос Лоррена.

– Зарезать тварь не означает совершить убийство или нарушить заповедь Господню. Господь дозволил человеку владычествовать над рыбами, птицами и скотом по своему усмотрению. Вам не стоит утруждать свой ум философией морали, мадемуазель де ла Круа. Это слишком утомительно для женщин. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Можете баловаться натурфилософией, а еще лучше – займитесь кулинарией!

– Но натурфилософия доказала, что русалка – разумная женщина! – крикнула Мари-Жозеф.

Людовик покачал головой:

– А ведь доктор Фагон уверял меня, будто исцелил вас от истерии.

И тут Мари-Жозеф вздрогнула от неожиданности: граф Люсьен сжал ее запястье, призывая замолчать.

– Ваше величество! – обратился он к монарху.

И мадам де Ментенон, и папа Иннокентий подчеркнуто не замечали его, но его величество откликнулся, не скрывая своего любопытства:

– И что же вы посоветуете, месье де Кретьен?

– Ваше величество, а что, если мадемуазель де ла Круа права?

– Что за нелепость! – возразил Иннокентий.

– Она ведь уже доказала, что морская тварь ее понимает.

– Верно, – согласился его величество. – Однако я убежден, что ее кот тоже ее понимает. И что же, мне теперь назначить месье Геркулеса на придворную должность?

Придворные сдержанно похихикали, услышав шутку.

– Вам посчастливилось жить в наши дни. – Папа Иннокентий глядел на Мари-Жозеф с тревогой и подозрением. – В прошлом женщине, понимающей язык животных, демонов, грозила смерть на костре.

Придворные мгновенно смолкли и замерли. Ив побледнел.

– Ваше святейшество, моя сестра превратила русалку в подобие домашнего питомца, вроде щенка или котенка. Она не понимает…

– Успокойтесь, сын мой, – сказал Иннокентий Иву. – Я вовсе не утверждаю, что ваша сестра одержима нечистыми духами. Я лишь подозреваю, что она могла утратить рассудок, если принимает неразумных тварей за людей.

– Подобно тому, как Церковь принимала тварей за демонов, – произнес граф Люсьен.

Иннокентий злобно воззрился на него:

– Они и в самом деле были одержимы демонами, какие могут быть сомнения! Инквизиция спасла нас от сатанинских козней!

– Если взгляды на их природу уже однажды изменились, то почему бы им не измениться снова? – сказал граф Люсьен, обращаясь к королю. – Остается проверить, точно ли русалка говорит на человеческом языке, а значит, не может считаться тварью. Наступил век науки. Если я правильно понял отца де ла Круа – если нет, полагаю, он меня поправит, – наука нуждается в доказательствах. Позволим же мадемуазель де ла Круа доказать свою гипотезу.

Его величество перевел взор на лицо графа Люсьена. И наконец, совершенно безучастно, вымолвил:

– Что ж, согласен.