Глава 17

Демид

— Ты охуел, Глеб? Тебе жить надоело? — трясу идиота так, что у него голова болтается. — Скажи прямо: да, Демид, я охуел, сошел с ума, слетел с катушек.

— Да что с тобой творится в последнее время, Дема? — психует Покровский, отрывая от себя мои руки. — Что ты на всех кидаешься? У тебя недотрах?

Не «недо», а вообще «не». После дочки твоей. Минет по-быстрому от Алиски не в счет.

Но сегодня я здесь не из-за Арины, с ней потом разбираться будем. Сейчас я приехал убедить Глеба отказаться от тендера.

— Послушай, Глеб, не лезь туда, прошу, — стараюсь взять себя в руки. От того, что я буду орать и материться, Покровский вряд ли станет покладистее. — Откажись от тендера. Заплатим неустойку, поверь, это лучший выход...

— Скажи честно, ты ебнулся, Дем? — друг смотрит недоверчиво как на дурачка.

— Нет, Глебчик, нет, — упираюсь руками в подоконник, — я как раз нормальный. А вот что с тобой происходит в последнее время, куда тебя несет, вопрос. Ты знаешь, кто за всем этим стоит?

— Знаю, — спокойно отвечает Глеб, и меня бросает в холодный пот.

Он правда знает. Я надеялся, что друг услышит эту фамилию, бросит все, наплюет на тендер, и я наконец-то вздохну спокойно.

А он, блядь, знает...

— Глеб, — пытаюсь достучаться, — с ним никто не хочет иметь дело. Он редкий гондон. Если попадет, всех подставит, а сам из воды сухим выйдет. За ним структура, Глеб, они его прикроют. А кто прикроет тебя?

— Исмаилов, — друг говорит и сам себе не верит.

— Я уже поржал, да, — киваю. — Теперь давай серьезно. Они в связке, там рука руку моет. Если думаешь, что Исмаилов за тебя впишется, то нет.

— А теперь ты меня послушай, Демид, — его глаза опасно сверкают, — я уже взрослый мальчик. И не нуждаюсь в твоих поучениях. Я денег хочу, много. У меня появился шанс заработать просто овердохуя. Проебусь, значит сам и отвечу. К тебе не прибегу.

— Ладно, хочешь, экспериментируй, мне похер, — меня трясет от бессилия и злости, — но ты про дочку подумал?

— Не смей даже заикаться о моей дочке, — жестко отвечает Покровский, — не смей, Демид.

— Не дождешься. Я женюсь на Арине. И не надо мне факи под нос совать, — предупреждаю заранее, — я уже подписался.

— Забудь, — Глеб выпрямляется и смотрит, сузив зрачки, — вот просто блядь забудь про мою дочь.

— Это мы с ней решать будем, — тоже выпрямляюсь и прячу руки в карманы.

— Она уже решила. Сказала, ты для нее старый.

— Ничего. Помолодею, значит.

— Дем, не беси.

— А ты не суйся.

— Ты, Ольшанский, дочкой моей не прикрывайся. Думаешь, я не знаю, что мне в спину Айдаровы дышат? Выслуживаешься перед родственничками, дорогу им расчищаешь? Надеешься, что они тебя признают, братом назовут?

— Ты блядь сейчас договоришься...

Мы стоим друг напротив друга, сжав кулаки, и это уже не простая перебранка. Я его сейчас реально готов разорвать.

— Знаешь куда бить, молодец, — воздух со свистом вырывается сквозь сжатые зубы. — Кому еще знать, как не лучшему другу?

— Прости, я не хотел, — Глеб понимает, что перебрал, отводит глаза.

— Ничего, — провожу рукой по волосам, ослабляю галстук, который внезапно превращается в удавку, — переживу. Ты прав, мне не стоит влезать во все это дерьмо. Я и не буду.

Разворачиваюсь и иду к лестнице. Переступаю через две ступеньки, взбираясь наверх, а в глазах темнота.

Глеб знает все о моих отношениях с Айдаровыми. Знает про отца. И про мать тоже, как она умерла. Потому что друг лучший. Единственный, кто знает все мои уязвимые места, болевые точки. И вот так методично по ним пройтись, это надо очень сильно хотеть денег.

Подхожу к комнате Арины и стучу.

— Открывай, — стучу ногой, — Арина, открой. Я знаю, что ты дома.

— Уходи, Демид, — слышу из-за двери.

— Я сейчас эту дверь вынесу, если не откроешь, — предупреждаю и толкаюсь плечом. Петли жалобно скрипят.

Открывает. Смотрю — не зареванная, как будто даже сердитая. Отлично, к слезам я сейчас точно не готов. Беру за руку и тяну за собой.

— Пойдем. Мы уходим.

— Куда? — она непонимающе смотрит и инстинктивно упирается.

— Как куда? Замуж, — тяну сильнее, она сильнее упирается.

— Я никуда с тобой не пойду, Демид, — вырывается, отступает в комнату. А я наоборот наступаю.

Посреди ее спальни раскрытый чемодан, везде разбросаны вещи.

— Куда собралась? — хмурюсь, руками упираюсь в бока.

— В Швейцарию, — и все. И подбородок вверх по-королевски. Куда конкретно, челяди знать не пристало. — Папа потом ко мне приедет.

Папа твой, если повезет, лет на двадцать присядет, но я не собираюсь ей об этом говорить. Осматриваю чемодан, большой. Надеюсь, не врет. Хоть здесь у Глеба хватило мозгов отправить дочь подальше от предстоящего пиздеца.

Долго собираюсь с духом.

— Я тебя обидел, — наконец выдаю, глядя в потолок. — Извини, не хотел. Ты просто попалась под руку.

— Я уже забыла, — машет она рукой, и мне вдруг царапает. Довольно ощутимо. — Ты тоже извини.

— Тогда счастливого пути, — разворачиваюсь и выхожу из спальни. Внутри клокочет вулкан, но я изо всех сил сдерживаю извержение.

Сбегаю вниз по лестнице, иду к выходу.

— Дема, — Глеб стоит посреди холла, вид у него совершенно убитый, — Дем, извини. Я повел себя как гондон. Я не должен был это говорить. Мне так жаль...

— И мне жаль, — киваю на ходу, — жаль, что у меня больше нет друга. А так все заебись.

— Дема, подожди... — он выходит за мной на крыльцо, но я уже сажусь за руль. Одной рукой рулю, второй бронирую билет на самолет.

Я и так тут застрял из-за этих Покровских. Дел немерено, а я то с девчонкой нянчусь, то взрослому мужику слюнявчики меняю. Теперь хоть разгребусь.

И вроде должен радоваться, а в груди странно давит, когда вижу в зеркало заднего вида высокую фигуру на крыльце. И тонкий силуэт за занавеской на втором этаже. Думает, что ее не видно, дурочка...

Все, Демид, завязывай с Покровскими. Хватит сопли жевать, эту страницу мы переворачиваем.

***

Арина

Я почти месяц в Цюрихе, а до сих пор не могу заставить себя до конца разобрать чемодан. Не могу объяснить, почему, но с момента как я села в самолет, меня не покидает гнетущее чувство.

И как будто все хорошо, папа выиграл тендер, провел свою сделку. Мы с ним даже отметили по видеосвязи. Я спустилась в ресторан, когда он мне позвонил тоже из ресторана. Он там не один был, я видела, как он посматривал мимо камеры чуть поплывшим взглядом.

А чувство не отпускает. Мама звонила, звала к себе отдохнуть, я отказалась. Не захотела. Причина мне хорошо известна — Демид.

Он где-то здесь. Вена, Мюнхен, Лиссабон. Мне папа сказал.

Я не стала прямо спрашивать, слишком убедительно лгала, что мне наплевать, чтобы теперь проявлять интерес. Отец сам захотел поделиться.

— Я виноват перед ним, дочь, потерял берега. Закончу тут, приеду к тебе, и мы с ним где-то пересечемся. Повинюсь перед Демой, он простит. Ну может в морду даст разочек, так заслужил же...

А вот мне с Демидом лучше не пересекаться. Его отношение ко мне вполне обозначено, тем более, нас не связывает многолетняя дружба. Да нас в принципе ничего не связывает.

Моя благодарность за то, что спас от насильников. Наш случайный секс в его доме, который, если хорошенько приправить цинизмом, вполне может служить добавкой к благодарности.

Все. Больше ничего.

Я запрещаю себе о нем думать, запрещаю вспоминать. У меня даже получается. С переменным успехом. Если так пойдет дальше, лет через сто я и думать забуду о Демиде Ольшанском.

А сегодня вдруг захотелось увидеть Рейнский водопад. Это в сорока шести километрах от Цюриха, и я уезжаю туда на целый день. Уже в автобусе обнаруживаю, что телефон оставила в номере. Взяла другую сумку и забыла переложить.

Но не откладывать же теперь поездку, тем более что снимать водопад и так планировала на фотокамеру.

День проходит на удивление хорошо. Ко мне клеится парень, его зовут Габриэль, и он неожиданно мне не противен. Мы мило общаемся, обедаем, он намекает, что неплохо бы продолжить знакомство.

Делаю вид, что не пониманию, но соглашаюсь завтра поужинать. В отель возвращаюсь в умиротворенном состоянии, которого не испытывала уже целую вечность.

Прежде чем идти в душ проверяю телефон, и при виде списка пропущенных вызовов сердце вдруг перестает биться. Лишь слабо дергается за ребрами.

Телефонный вызов взрывает тишину так неожиданно, что я чуть не роняю телефон. Это последний номер из списка, неопределенный, который мне сегодня больше всех звонил.

Смотрю на светящийся экран, а сердце переполняется безотчетной тревогой.

Надо не отвечать. Просто не принимать вызов. А лучше сменить свой номер. Или телефон выбросить, совсем.

— Арина Глебовна Покровская? — навсегда запомню этот чужой металлический голос.

— Да... — отвечаю беззвучно, меня заглушает внутренний голос, который истерично вопит и требует сбросить вызов.

— Капитан Круглов. Ваш отец, Глеб Покровский, сегодня днем был найден у себя в особняке с огнестрельными ранениями. Ранения оказались несовместимы с жизнью. Примите мои соболезнования.

— Что? — шепчу, ноги подламываются, и сажусь прямо на пол. — Как это?

— Когда вы сможете явиться для дачи показаний? — спрашивает Круглов.

— Этого не может быть, — хриплю, сдавливая рукой грудь. Возможно мне кажется, но дышать становится легче. — Скажите, что вы меня обманули.

— Арина Глебовна, уточните, когда вас ждать? — с нотками раздражения в голосе повторяет капитан. И я вдруг ясно понимаю, что таким голосом не шутят.

— Сейчас, — отвечаю, глядя на свою руку, безжизненно лежащую на коленях, — я сейчас приеду.

И швыряю телефон о стену.

***

Демид

Я до конца не верил. Не мог поверить.

Умом понимал, что не те люди мне об этом сказали, которые любят попиздеть, но мозг отказывался принимать. Все мое нутро сопротивлялось.

Как это, Глеба нет? Как это, убили?

В то, что он застрелился сам, как это продавливают в полиции, не поверю тем более. Тут просто надо знать Покровского.

Глеб боец, он бы боролся до последнего. Искал и нашел тысячу сто вариантов выхода из ситуации. Наплевал на все и вызвонил меня, чтобы я помог из дерьма выбраться.

Да он бы скорее сам убил.

Вот только фишка в том, что убивать Глеба было не за что.

Глеб выиграл тендер, все бумаги подписал. А потом его арестовали при попытке даче взятки официальному лицу, посадили под домашний арест, и он из-за этого застрелился.

Я предупреждал Покровского, что с этим официальным лицом нормальные люди поссать на одном гектаре побрезгуют. Но и в то, что Глеб сам поперся ему деньги нести, не верю.

Кто ж взятки в кабинеты носит в рабочее время? Мало того, Глеба к его кабинету без предварительных договоренностей на пушечный выстрел бы не подпустили. Какая взятка?

В той схеме, в которую он влез, откат официальному лицу должен передавать Исмаилов. Налом, в чемоданчике, как принято у приличных людей. Так в кино показывают, пачечка к пачечке. И не в государственном учреждении, а на нейтральной территории. В каком-нибудь пафосном ресторане или клубе, де-факто принадлежащем этому лицу.

Значит Глеб где-то еще проебался, только где?

И как это отменяет мою прямую вину в его смерти?

Мне сообщили не сразу, удивительно что вообще додумались. Бортников позвонил первым, спасибо ему. Следом остальные гуськом потянулись, но я в любом случае успеваю уже только на похороны.

С того времени меня ежечасно, ежесекундно перемалывает на жерновах вины. Не отпускает ни на минуту. С костями и внутренностями раскатывает и размазывает по самым дальним углам моей совести и ебучего ЧСВ*.

Как я мог забить на все и улететь, зная, куда Глеб лезет очертя голову? Почему не остался, почему не проконтролировал?

Ебаный эгоизм пытается вякать что-то на предмет того, что меня послали. Но мне даже слышать его тошно.

Разве можно такое соизмерять в принципе? Жизнь Глеба и мое уязвленное самолюбие?

Как теперь жить с этим, Господи...

Мне кажется, что даже ходить стало тяжело. Будто этот груз давит на плечи, вдавливает в землю, угнетает своей безысходностью.

Ничего нельзя исправить, ничего невозможно изменить. Я уже испытал это однажды, когда та тварь отравила мою мать, а я ничего не мог сделать, скованный договором с Айдаровыми**. И еще говорят, что в одну реку нельзя войти дважды.

Войти может и нельзя, а въебаться со всей дури, когда ослепляет бешеная неконтролируемая ярость — это сколько угодно.

Даже если бы Глеб меня палками от дома отгонял, я обязан был остаться и как минимум дождаться конца тендера и подписания документов. Уверен, будь я в городе, они бы не рискнули действовать так нагло и вызывающе.

За всем этим я просто запрещаю себе думать об Арине. Знаю, что весь этот месяц она провела в Цюрихе, но ни разу не попытался ее увидеть. Считал лишним. Загонялся. Ловил триггеры.

И теперь на эту тоненькую девятнадцатилетнюю девчонку свалилась смерть отца, похороны, допросы у следователя — ее ведь таскают по допросам, к бабке не ходи. А рядом никого. Потому что лучший друг ее отца, ее первый мужчина и несостоявшийся муж оказался мелочным, злопамятным ублюдком.

Весь этот месяц я запрещал себе думать о ней, убеждал, что ей нужен такой же сопливый пацан как она сама. Что меня она не вывезет. А по факту это мне было влом вывозить. Я просто бросил их обоих — и Глеба, и Арину — ровно в то время, когда они больше всего во мне нуждались.

Если бы я мог вернуться в прошлое, я набил бы Покровскому морду за Айдаровых, а потом женился на Арине. И сейчас бы в моей голове не застыли два кадра, как на сломанном слайд-проекторе: высокая фигура на крыльце и тонкий силуэт за занавеской на втором этаже двухэтажного дома Покровских.

*Чувство собственной важности — сленговая аббревиатура

**Читать подробнее в романе «Неверный»