Глава 30

Нейт умирала от скуки и с нетерпением ждала момента, когда сможет наконец отправиться в город. Не было ничего тяжелого в том, чтобы исполнять роль фаворитки при старом номархе, более не способном на любовные подвиги, но скука и безделье сводили рабыню с ума. Глупо и недостойно жаловаться на судьбу, сидя на мягких подушках и поедая финики, в то время как сотни земледельцев умирают от голода из-за того, что паводок в этом году был очень низким. Нейт понимала: многие с радостью поменялись бы с ней местами. Она и сама не скучала по своей тяжёлой неблагодарной работе прачки, но не могла смириться с неволей. Свобода для неё была превыше благополучия.

Сегодня Гиант казался обеспокоенным и вел себя неосторожно, бросая в её сторону слишком откровенные взгляды. Нейт нахмурилась: в гаремах такие мелочи замечались мгновенно и тут же доносились хозяину. Нужно было срочно привести забывшегося евнуха в чувства. Но всё, что могла позволить себе невольница, — один короткий, задержавшийся на секунду взгляд. Девушка попыталась вложить в него всё своё беспокойство, мысленно умоляя Гианта вести себя сдержаннее. Нубиец же, хоть и смотрел на неё в упор, был поглощен своими переживаниями и ничего не заметил. Нейт еле дождалась ночи, страстно желая высказать евнуху всё, что думает о нём и его поведении.

Девушка сидела на кровати, гипнотизируя дверь. Неожиданно та распахнулась, и в спальню влетел Гиант, падая на колени у ног рабыни. Широкие плечи нубийца дрожали.

— В чём дело? — мягко спросила Нейт, гладя его склонённую голову, которую тот опустил девушке на колени. — Кто-то, дорогой тебе, умер?

Евнух судорожно вздохнул. Большие ладони до боли сжали тонкие икры невольницы. Слова прозвучали глухо из-за того, что Гиант говорил, уткнувшись лицом в складки её одежды.

— Сегодня Кархедон вызывал к себе Рахенема, верховного жреца бога Амона, чтобы отдать последние распоряжения. Он сказал, — евнух запнулся, — сказал, что не желает довольствоваться ушебти и хочет взять с собой в царство мёртвых настоящих рабочих, которые будут вместо него вспахивать землю и выращивать ячмень на божественных полях Иалу. Ещё он приказал мумифицировать несколько слуг, наложниц и лошадей, но…

— Что ж, это обычная практика…

— Нейт, — Гиант поднял на девушку больные глаза, — среди прочих в списке было и твое имя. Тебя Кархедон выделил особенно. Даже после смерти он не желает расставаться со своей любимой наложницей. Он приказал мне проследить за всеми приготовлениями лично. Я, — Гиант разрыдался, — я не смогу тебе помочь, потому что Рахенем был там и всё слышал. Этот религиозный фанатик никому не позволит нарушить последнюю волю номарха.

Нейт нахмурилась. Несколько секунд она сидела молча, задумчиво уставившись куда-то поверх его плеча, затем сказала:

— Кархедону только пятьдесят. Он вполне может пережить нас всех или со временем передумать. Все знают, что внутренние органы фараонов из чистого золота…

— Кархедон всего лишь номарх, — возразил Гиант, снова утыкаясь лицом ей в колени. — На него покушались уже дважды, и каждый раз ему удавалось избежать смерти чудом. Что если уже завтра кому-нибудь из заговорщиков удастся его отравить?

— Не будем думать о плохом. Пусть Кархедон всего лишь человек, а не наместник Бога, но он хорошо питается, не загружает себя работой, к его услугам лучшие лекари и всё золото нома. При таких условиях он может прожить ещё лет десять, а то и все двадцать. И довольно на этом. — Девушка поднялась с кровати, оттолкнув евнуха. — Зачем думать о том, чего нельзя изменить?

Гианту показалось, что Нейт пытается его успокоить, в то время как сама взволнована не меньше. Обычно невозмутимая и сдержанная, сейчас она мерила шагами комнату и о чём-то лихорадочно размышляла. Гиант давно заметил: в моменты крайнего эмоционального напряжения Нейт неосознанно покусывала губы. Это всегда её выдавало.

— Мне нужно побыть одной, — сказала наложница. Гианта огорчили её слова, но он встал и послушно вышел из комнаты.

* * *

Теперь они виделись чаще, почти каждый день, но Диктис по-прежнему ничего не знал об этой загадочной девушке, кроме имени и нескольких поверхностных выводов, сделанных из собственных наблюдений. Главарь разбойников прекрасно отдавал себе отчёт в том, что именно эта неприступность, непредсказуемость, а вовсе не внешность, делают Нейт в его глазах такой привлекательной. Ляг под него девушка в тот, первый день, по собственной инициативе или по принуждению, утром грабитель бы о ней и не вспомнил. Теперь же его мучило не только неутолённое любопытство, но и болезненное физическое желание.

Как правило, они встречались в Долине мёртвых, среди засыпанных мастаба — этих усечённых пирамид, обителей вечности. Но иногда Нейт заставляла его проделывать огромный путь до разрушенной крепостной стены в пустыне или плыть по течению Нила в хлипкой лодке, рискуя нарваться на стадо гиппопотамов. Она была безумна, эта рыжеволосая бестия, и Диктис сам чувствовал себя с ней мальчишкой, сбросившим с плеч груз непримиримых обид и многолетней, разъедающей душу ненависти.

Каждая их встреча напоминала ходьбу по тонкому канату, натянутому над пропастью. Даже целуясь, они боялись расслабиться и следили друг за другом, словно хищники, готовые сцепиться. Диктис не оставлял надежды, а значит, и попыток овладеть девушкой, и чем больше Нейт сопротивлялась, тем сильнее и навязчивее делалось это желание. Рыжеволосая красавица редко проявляла инициативу, зато была мастером провокации: её улыбки и взгляды могли возбудить даже мумию.

Диктис чувствовал себя охотником, и это полностью отвечало его представлению об идеальном распределении ролей. Пока девушка о чём-то рассказывала, грабитель напряжённо следил за её движениями, пытаясь подловить момент, когда она потеряет бдительность и расслабится. Стоило Нейт отвлечься — и она оказывалась распластанной на песке, придавленная чужим настойчивым телом. Двумя руками Диктис фиксировал её голову и грубо впивался поцелуем в упрямо закрытый рот. Иногда он до крови кусал эти поджатые губы, пока они не размыкались навстречу и не впускали его язык. Со стороны Нейт это было самой большой уступкой. Девушка ни на секунду не переставала вырываться. Пока они целовались — жадно, стараясь причинить друг другу как можно больше боли, — Нейт змеёй извивалась под навалившимся на неё мужчиной, чем доводила последнего до исступления. Мысль о том, чтобы ограничиться такими невинными ласками, сводила главаря бандитов с ума. Его буквально трясло от желания получить все и сразу.

Диктис не церемонился, раздвигая девушке ноги, которые та упорно пыталась скрестить. Его пальцы с силой впивались в золотистые бёдра, оставляя синяки и царапины. Нейт лягалась, словно норовистая лошадь. Пока они боролись, песок облеплял тела, забиваясь под повязки. Иногда при поцелуе на зубах чувствовался его скрип. Победителем из этой безумной схватки обычно выходил Диктис. С трудом, но ему удавалось сломить сопротивление девушки и прижаться к ней напряжённым пахом. В этот момент он испытывал такое ликование и триумф, словно одержал самую великую в своей жизни победу. Мысль, что эта дерзкая рыжеволосая красотка лежит под ним с раздвинутыми ногами, доставляла почти физическое удовольствие. Было безумно приятно ощущать над ней свою власть. Но вскоре Диктис понимал, насколько эта власть иллюзорна.

В жизни разбойника акт соития никогда не был чем-то запоминающимся. Своих партнерш Диктис не любил и не уважал. Их лица стирались из памяти с рассветом, а может, и раньше. Удивительно, но при всём внушительном разнообразии сексуального опыта самым ярким и единственно запомнившимся стал в его жизни эпизод, ничем особо не примечательный. Стоило опустить веки, и Диктис снова видел перед собой искажённое болью лицо Нейт в тот единственный раз, когда грабителю удалось в неё войти. Всего долю секунды, но мужчина был в ней, и за последние годы это стало самым ярким переживанием. Диктис замирал в сладкой судороге, вспоминая, как дёрнулась под ним девушка, как закусила губу, пытаясь подавить всхлип, какое удивлённое и злое у неё было выражение.

Они не были ни друзьями, ни любовниками, ни — тем более — возлюбленными. И вряд ли когда-нибудь им удастся примерить на себя хотя бы одну из этих ролей. Свои чувства к Нейт Диктис определил как похоть и интерес, но, даже если бы они и переросли в нечто большее, он бы никогда в этом не признался. Любовь была слабостью, а слабость он не мог себе позволить ни в каком проявлении.

Развалившись на циновке в своей палатке, Диктис думал о том, что сказала Нейт в их последнюю встречу.

— Красивый амулет, и дорогой, — заметил главарь разбойников, поддев пальцем золотого скарабея на её шее.

— Подарок номарха, — ответила девушка, и все части мозаики сложились в голове грабителя воедино.

Он вспомнил высоченного негра, сопровождавшего Нейт повсюду. Часто, оборачиваясь во время их с девушкой эротических игр-схваток, он замечал его, притаившегося за кирпичной стеной мастаба или в тростниковых зарослях Нила.

Первым порывом Диктиса было убить девушку и таким способом отомстить ненавистному номарху, отняв у него наложницу. Он уже потянулся к поясу за ножом, когда Нейт, словно прочитав его мысли, понимающе усмехнулась.

— Думаешь, это его расстроит? — спросила она одновременно насмешливо и печально. И расхититель гробниц понял: смерть рыжеволосой красавицы больше огорчит его самого, нежели пресыщенного удовольствиями правителя. Он спрятал нож.

Все эти годы ненависть росла в его душе, пуская метастазы, подобно неизлечимой болезни. Иногда, как сейчас, она просто ослепляла.

— Я не собирался тебя убивать, — соврал Диктис.

— Да, — усмехнулась Нейт. — Ты просто хотел подстричь ногти.

Мысли резко изменили своё направление, и прекрасные черты рыжеволосой наложницы трансформировались в морщинистое лицо номарха. Шёл второй день четвёртого месяца Шему, ипет — хемет, и вчера Диктису исполнилось двадцать три. Некоторые в таком возрасте уже чувствовали себя стариками. Возможно, если бы жизнь главаря бандитов протекала в том же русле, что и жизни его родителей, он бы тоже относился к числу несчастных, чьи молодость и силы, подорванные тяжёлой работой, закончились слишком рано. Но благодаря постоянному чувству опасности Диктис держал себя в прекрасной физической форме и выглядел моложе своих лет. И всё-таки двадцать три — возраст солидный. В последнее время мужчину всё чаще мучило беспокойство: он отчаянно боялся, что окружённый роскошью и комфортом номарх может его пережить. Диктис в ярости ударил кулаком по циновке. Неужели он не достигнет цели?! Неужели его отец так и останется неотомщённым?! Целый год Диктис пытался завербовать кого-нибудь из окружения Кархедона — слугу или наложницу, — желавшего хозяину смерти. Кандидатов оказалось много, но ни одному не удалось подобраться к правителю достаточно близко. Диктис снова подумал о Нейт. Ненавидит ли она своего хозяина так же сильно, как другие наложницы, хотя бы раз прочувствовавшие на себе его ярость? Станет ли помогать, рискуя жизнью и теми благами, которые приобрела, сделавшись любовницей богатого покровителя? И хочет ли сам Диктис, чтобы девушке угрожала опасность?

При следующей встрече грабитель попытался осторожно прощупать почву и сразу понял, что Нейт не станет помогать. Что ж, на примете у него была ещё одна молодая рабыня, в этот момент пользовавшаяся у правителя благосклонностью. Половое бессилие не мешало Кархедону быть собственником и ревнивцем. Он не доверял женщинам и боялся, что неверное сердце однажды может победить голос разума. Чтобы навсегда избавить себя от волнений, номарх приказал зашить фаворитке лоно (раз уж сам им не пользуется), оставив лишь крохотную дырочку для выхода крови. Видимо, девушка надеялась, что новый правитель, преемник жестокого Кархедона, оценит по достоинству и её красоту, и те удовольствия, которые она может дать.

Через три дня Диктис ждал Нейт в условленном месте — за столом той самой пивной, где они увидели друг друга впервые. Девушка опаздывала, и грабитель с недовольством отметил, что, скорее всего, она уже не придёт. Вдруг странное предчувствие заставило его оторвать взгляд от грязной столешницы и посмотреть поверх голов других посетителей в сторону распахнувшейся с шумом двери. На пороге стоял высокий негр, которого он несколько раз видел с Нейт, и беспокойно выискивал кого-то в толпе. Чёрная кожа казалась необычно бледной, словно вылинявшей на солнце. Лоб пересекала глубокая вертикальная складка. Диктис почувствовал, как его охватывает тревога, и так сжал в руке кружку пива, что глиняная посудина едва не треснула. Он собрался окликнуть негра — ни секунды не сомневался, кого тот ищет, — но чёрный уже его заметил и спешно протискивался сквозь толпу. Когда между ними оставалось каких-нибудь два локтя, грабитель поднялся на ноги. Сердце громко и часто билось.

— Нейт, — только и смог выдавить из себя негр, затем его лицо искривилось, и Диктис с тревогой и отвращением понял, что тот сдерживает слёзы. На стол между ними лёг испещрённый знаками лист папируса.