Глава 17. Рита, Москва, за месяц до…

Самолет приземлился в аэропорту Шереметьево, и мы с дочкой прильнули к иллюминаторам. Дашка вообще летела первый раз, и ей все было интересно. Тем более новая страна, как сказала дочь – новые люди. Самолет ею был исследован вдоль и поперек, исключая кабину пилотов, куда ее не пустили. Но она успела уже подружиться со всеми бортпроводниками и мне вернули ее только перед посадкой. Остальное время дочка провела в обществе улыбающихся девушек и тут же определила профессию всей своей жизни: – Мама, я буду стюардессой, – произнесла она по слогам трудное слово, – Они такие красивые, почти как ты. – Ладно, уговорила, – хмыкнула я, думая о том, что я в детстве хотела стать балериной и ничего, не стала. Вместо этого в мою жизнь вошла скрипка, и балет был забыт окончательно. – Мама, почему тут все люди белые? – спросила дочь, пока мы уже вышли на улицу, ожидая такси. – В смысле белые? – удивилась я, рассматривая людей, что были в аэропорту. – Не как мы с тобой? – указала пальцем дочка на высокого мужчину. – Не загоревшие ты хочешь сказать? – дошло до меня, – Есть и такие, у нас в самолете были люди с загаром. – Поняла, – тут же кивнула Дашка, но вопросы не закончились, – Почему здания такие большие? – это уже вопрос, когда ехали в такси, и дочка прильнула к стеклу, расплющив свой носик. – Э-э, здесь так положено, – не нашлась я, что ответить. Москва, конечно, мало была похожа на нашу виллу и поселок Аркуди. Слава Богу, дочке хватило этого ответа, но далее пошли вопросы, почему так много машин, зачем они все и куда едут, почему так быстро. Короче, когда приехали домой, я уже изрядно устала от ее вопросов. Московская квартира встретила нас затхлым воздухом, но сверкающая чистотой. Сергей позаботился о клининге и забитом продуктами холодильнике. Недостающую мебель я закажу потом сама, как и одежду. Сейчас в середине сентября здесь еще было тепло, но не так, как в Греции. Перед вылетом Сергей изменил свои планы, насчет совместного проживания, чему я была рада особо: – Нам нельзя вместе жить до суда и вообще встречаться, Рита, – сказал он, когда улетал из Греции, – Я не учел тот факт в вашем брачном договоре, что наше проживание может расцениваться как измена. – Чья измена? – удивилась я. – Ты не должна встречаться ни с одним мужчиной, пока идет суд иначе не получишь все, что тебе причитается, а только пятьдесят процентов. – Да я и не собиралась. – Вот и отлично, нам вообще лучше не афишировать наши отношения. Если случайно встретимся, сделай вид, что сильно удивилась и вспомнила меня, как партнера твоего отца, не более. – Хорошо. – И еще, Рита, я открыл на твое имя счет, все инструкции тебе дам. Ты можешь пользоваться этими деньгами в разумных пределах, конечно, думаю, вам хватит на первое время. А после суда, когда получишь все, станешь очень богатой женщиной, и мы спокойно можем пожениться. – Хорошо, Сергей, – соглашаюсь я, понимая, что не хочу за него замуж совсем, но обещала, слово дала. Почти две недели занимаюсь делами: устраиваю дочку в садик рядом с домом, обустраиваюсь в квартире. Я тут не жила почти, нужно многое купить, ремонт в комнате Дашки сделать. В садик не хотели брать, но пришлось упрашивать, мало того, что последний год перед школой, еще и подготовка не соответствует нормам. – Наши ребята уже практически готовы к первому школьному году, а ваша дочь даже пишет в тетради на незнакомом языке, – жалуется мне воспитатель. – Простите, я найму репетиторов, мы за год все догоним, – извиняюсь я, – Мы жили не в России, там дочка ходила в иностранную школу, и литература была соответствующая. Няня тоже у нас была не русская, так получилось. – Раньше нужно было думать, ваша дочь уже года три как должна была готовиться к школьной программе. У нее даже нет знаний английского языка, – возмущается Наталья Мироновна, воспитатель старшей группы в садике. Что я могу на это сказать, да, нужно было раньше вернуться. Виновато склоняя голову, обещаю, что все догоним в ближайшие месяцы. Зато Дашке очень нравится, у нее сразу появилась куча подруг, о которых я выслушиваю целые истории каждый вечер, когда возвращаемся домой. – Мама, а Катю сегодня забирал из садика папа, у него такая машина огромная, черная, а в ней сидела собака, еще больше и чернее, – возбужденно тараторит дочка, перепрыгивая лужи, стараясь не попадать в них своими новыми резиновыми сапожками розового поросячьего цвета. Я была категорически против взять такие, предлагала красные и зеленые, но Дашка уперлась – эти и все тут. А все потому, что у Маши в ее группе такого же цвета рюкзак. – Мама, это модно, ты не понимаешь, – авторитетно заявляет Дашка, а я закатываю глаза. Как же проще было в нашем поселке в Греции, ничего модного. – Даша, собака не может быть больше машины и чернее черного, – поправляю дочь, но та лишь фыркает: – А вот и может, собака высунулась в окно машины и так гавкнула, я думала гром загремел и она была выше крыши. – Она просто на сидение встала, – упираюсь я, нет бы тоже смириться, так нет. – Мама, ты же не видела какая высокая собака внутри? – тут же возражает дочка и я вздыхаю, куда уж мне с собаками тягаться. – Слава Богу, что не видела, – соглашаюсь я и мы идем домой. Там быстро кормлю дочь и даю ей время отдохнуть до прихода репетиторов. Пришлось найти одного по английскому языку и вторую по общей подготовке. Дашке нравится заниматься, по крайней мере пока, а дальше будет видно. Со школой тоже пока проблемы, здесь хуже садика. Рядом две школы, но там примут только после сдачи каких-то тестов. Наталья Мироновна обещала подготовить, но как успеть, если сейчас конец сентября, а тесты в начале декабря? Боюсь страшно, даже больше Дашки. А через пару недель у меня первая встреча, до суда. Я должна пойти туда и попытаться поговорить с Артемом. Меня начинает трясти, когда думаю об этом. Мне кажется, что как только я его увижу, то мои раны вскроются. Сразу начнет болеть, кровоточить. Я еле пришла в себя после смерти обоих родителей почти одновременно и после предательства своего мужа. Возможно, мне лишь кажется, что я готова к нашей встрече, боюсь, что мне просто не хватит сил не то что разговаривать с ним, а даже просто посмотреть в глаза. Я боюсь той боли, не хочу, чтобы она вернулась.