Глава 36

Матвей

— Загорский, ко мне в тренерскую зайди, как себя в порядок приведёшь. Остальные свободны. Кто завтра опоздает, будет бегать вокруг Дворца десятку плюс километр к каждой минуте опоздания. За любые возражения добавлю утяжеление всей группе.

Парни косо смотрят на меня, усмехаются и, не смея спорить с тренером, выходят из зала. Мы с Тайсоном и Климом в числе последних.

Слышим заигрывающие интонации от пацанов и мурлыкающий женский смех. У раздевалки Алина в своей микроформе чирлидерши со стайкой подружек. Открыто рассматривают потных парней.

Рыжая сучка отделяется от своих, идёт прямиком ко мне. Дёрнув меня за плечо, Тай рычит в ухо: «Не жести» и загоняет наших в раздевалку.

Сжав руки в кулаки, смотрю Алине в глаза.

— Какая драма, — хихикает она. — Тебя бросили, — кладёт ладонь мне на грудь. Туда, где совсем не по ней бьётся сердце. Перехватываю за запястье, сжимаю. — Ай! — пищит дрянь.

В голове столько реальной жести, которую можно с ней сделать. И хранящийся у меня компромат — самое невинное из того, что сейчас лезет в голову. Но я кое-чему научился у своей Улыбашки.

Сейчас, когда ко мне вернулась способность думать, уничтожать Алину хочется всё меньше. С таким образом жизни и отношением к себе она самостоятельно отлично с этим справится. А падать в яму с её дерьмом ради мести у меня нет ни малейшего желания. Так или иначе это заденет Лекси, а я этого очень не хочу.

Иногда надо поднять голову выше и просто уйти. Игнор зачастую причиняет боль гораздо сильнее публичной порки. Особенно для жаждущей внимания Алины.

Да и в том, что у нас так всё случилось с Улыбашкой, только часть вины этой рыжей дуры. Ответственность за Лекси лежала на мне, мне её доверил человек, которого я глубоко уважаю. Это я всё просрал со своими загонами и детскими травмами. Мне и расплачиваться.

Отпускаю руку Алины. Она, обиженно поджав губы, растирает покрасневшее запястье.

— Самая настоящая драма в том, — делаю к ней короткий шаг и провожу пальцами по щеке. Грубо дёргаю за подбородок, заставляя смотреть на себя, — что ты по-настоящему никому не нужна. Я теперь знаю, как это, когда тебя любят за то, что ты просто есть. А ты, — хмыкнув, убираю от неё руки и отступаю назад, — рискуешь так никогда и не узнать. Как была пустышкой, так ею и осталась.

— Да пошёл ты! Придурок! — топает ногой от возмущения.

— Не спорю, — улыбаюсь я. — Но это лечится.

Оглядываюсь и ловлю на себе застывший взгляд тренера. Терехов замер в том положении, в котором шёл к нам. Одна нога чуть выдвинута вперёд, руки в карманах.

— Долго, Загорский, — бросает мне, разворачивается и уходит в обратную сторону.

Минут за семь привожу себя в нормальный вид и переодеваюсь в повседневку. Подхватив сумку, жму ладони парням, ловлю от них волны поддержки. Приятно, чтоб его!

Прохожу через коридор. Останавливаюсь перед дверью Терехова. Выдохнув, стучу пару раз.

— Заходи, — отзывается он.

Бросив сумку на входе, прохожу в его «царство». Письменный стол с открытым ноутом, стеллажи с документами, сейф, пара стульев для посетителей и у стены что-то похожее на медицинскую кушетку. Обычно мы сидим именно на ней, но сейчас Терехов кивает мне на своё место.

— Садись, садись. Покажу кое-что.

Устраиваюсь в его кресле, и мне капец как неловко. Сразу понимаешь, что занимаешь не своё место. Своё такое ещё надо заработать. И я даже порываюсь подняться, но Терехов давит ладонью на плечо, требуя сидеть и не дёргаться.

Активирует экран ноутбука, вбивает пароль, а у меня ощущение, что он пробивает мне в печень. Мышцы напрягаются в попытке защитить жизненно важные органы.

— Лекси… — выдыхаю, глядя на фотографию маленькой, смешной девчушки с двумя высокими хвостиками.

— Листай.

Тренер отходит, а я скроллю её фотографии. Детский сад, линейка в первом классе. У Алексии снова хвосты, затянутые большими белыми бантами. Дни рождения, просто какие-то прогулки с подружками. Счастливая улыбка в бассейне. Ямочки… Милое личико покрыто каплями воды, а Улыбашка сияет.

На следующих фотках сияния в глазах уже нет, но есть улыбка. Другая, будто надломленная, а она ещё маленькая. Ей тут лет двенадцать, наверное.

— Мать с отчимом убили, — тихо поясняет Юрий Германович.

Я зависаю на этих фотографиях особенно долго. Такая сильная малышка. И эта улыбка её… Чёрт! Тоже своего рода щит.

Потом ещё серия фотографий. Лекси на них уже такая, какой её знаю я. Повзрослевшая, всё ещё с улыбкой на своём очаровательном личике. Эта улыбка способна растопить любой лёд. А глаза снова грустные, растерянные.

— Не стало бабушки, — даёт ещё один комментарий Терехов.

Захлопывает крышку ноутбука. Щёлкает кнопкой чайника и ставит на стол две кружки.

— Меня не было с ней ни в один из этих моментов. Она без меня научилась ходить и говорить. Без меня пошла в первый класс с этими своими бантами, — кидает в чашки по чайному пакетику, — Без меня влюблялась в воду и защищала разряд за разрядом по плаванию. Меня не было, когда в её жизни случилась страшная потеря — гибель мамы. В семнадцать она организовала похороны своей бабушки. И опять меня не было рядом с ней. Она нашла меня сама, и знаешь, что сделала в вечер нашего знакомства?

— Улыбнулась, — чувствую, как мои губы вздрагивают.

Закипает чайник. Юрий Германович разливает ещё бурлящую воду по кружкам. Забирает свою, долго возит по ней пакетик и швыряет его в мусорку.

— Мы с тобой оба мудаки, Загорский.

— Юрий Германович…?

— Когда-то я сделал выбор, не дожал, не решил до конца ситуацию. Мне в силу возраста и неопытности хватило ума заделать дочь своей девочке, а отвоевать её у семьи не получилось. Меня тогда жёстко развернули. И я быстро сдался. Не нужен? Окей. У меня спорт, титул на носу, а девушки ещё будут. В итоге мой ребёнок вырос без меня. Алексия знала обо мне. Её мать сохранила для неё светлый образ отца. А я ничего не знал. Просто жил своей жизнью, пока Лекси взрослела и переживала свои трагедии. Это мой крест, моя вина и моя ответственность. А ты… — хмыкает он, отпивая горячий чай. — Ты и сам знаешь, где ты мудак, Матвей. Сейчас ничего мне не отвечай. Пей чай и вали отсюда. Думать! Головой, Мэт. Над всем, что я тебе сказал.

— Я думал, Юрий Германович. И…

— Мало думал, — перебивает он. — У тебя были не все вводные данные. Иди ещё раз подумай.

— Я думал, вы меня убьёте, — нервно улыбаюсь, тоже делая глоток чая.

— У меня до сих пор есть такое желание, Загорский. Но провозившись с вами и побыв отцом три месяца, я понял, что защита своего ребёнка — понятие гораздо более широкое. Оно распространяется не на сиюсекундный момент, в котором рулят эмоции. Моя задача как отца защитить будущее своей дочери. Чтобы ей всю жизнь не было больно. Чтобы там, в этом будущем, она также ярко улыбалась, как умеет это делать сейчас. Вот такая философия, Матвей. И никаких гарантий нет, что она на сто процентов правильная. Мы продолжаем учиться. Я, ты… Поэтому сейчас и разговариваем с тобой, а в своей голове я втрамбовываю тебя в маты, потому что ты, сучонок, ранил мою девочку, а обещал, что всё будет под контролем.

— Юрий Германович, — закрыв глаза, делаю вдох поглубже. У меня остался к нему один, самый важный вопрос. — Лекси же не сделала аборт? — сердце застывает на взлёте в ожидании ответа.

Бля, ну не говорил бы он со мной о своих косяках в детстве, если бы она это сделала. Я же понял, куда мне надо думать после его рассказа!

Нет, она не могла…

Пожалуйста, Лекси. Я знаю, что идиот. Я со всем разберусь.

— Как подумаешь, спроси у неё сам.

— Юрий Германович! — луплю кулаком в стол и резко подскакиваю, едва не опрокинув кружку прямо на его ноутбук.

— Иди, Матвей. Разговор окончен.

Вылетаю из его кабинета как ошпаренный. Упираюсь ладонями и лбом в прохладную стену. В ушах стучит, внутри опять заводится мясорубка.

— Лучше бы ударил, — шиплю сквозь сжатые зубы, — в своих сиюсекундных эмоциях!