Глава 7. Предзимье

Льеф не смог оставить Кену при себе – но кое-что он всё-таки отстоял.

Всех треллей в доме Хальрода, как и в любой северной усадьбе, коротко стригли – потому что длинные струящиеся волосы отличали благородных от рабов.

Вскоре после того, как Кена попала в общий барак, постричь приказали и её. Льеф ждал этой минуты. Он не представлял Кену без роскошных, огненно-рыжих волос. И стоило цирюльнику приблизиться к южанке, Льеф пригрозил ему мечом.

– Есть закон! – попытался возразить щуплый старичок с инструментом для стрижки овец в руках.

– Есть закон, и по закону это моя рабыня. Я хочу видеть ее такой, как сейчас.

Поспорив немного, цирюльник сдался. И в каждую встречу Льеф продолжал любоваться огненными волосами своей пленницы. Не укрылась эта вольность и от взглядов других.

***

Кена приходила на берег каждый вечер – и каждый вечер находила там Льефа.

Если поначалу северянин просто был единственным добрым человеком, и кроме него никто здесь, на чужой земле, не думал о ней, то теперь их встречи значили для Кены всё больше. В тусклой серости осенних дней только они становились тем, чего стоило ждать.

Льеф по-прежнему наблюдал за южанкой, когда не имел собственных дел. И хотя его жизнь была немного разнообразней, он тоже каждый день ждал наступления вечера, а садясь за ужин, выискал глазами Кену за столом для рабов.

Девушка неизменно смотрела на него, и хотя они совсем не говорили днём, между ними протянулась невесомая нить, которая, казалось, позволяла одному в любую минуту знать, где находится и что делает другой.

Кена в первые недели была мрачна. Когда Льеф прижимал её к себе, она дрожала, и не раз ещё слёзы наворачивались на её глаза.

– Ты, наверное, считаешь меня слабой? – спросила Кена однажды вечером, когда в очередной раз с трудом удержалась от слёз.

Они сидели на берегу реки, расстелив на земле меховой плащ Льефа, и северянин разглядывал руки Кены, покрывшиеся мозолистыми наростами. Теперь он всё больше хотел их целовать – и вернуть время вспять, чтобы снова увидеть Кену такой, как в ночь битвы на британских берегах.

– Так и есть, – сказал Льеф и прижал к щеке ее загрубевшую ладонь.

Кена отвела взгляд.

– Ты проиграла, и значит – слаба, – пояснил он.

– Тогда зачем я тебе?

Льеф не знал. Его тяга к Кене была глупой, и он не мог объяснить её даже себе.

– Ты слаба, но ты не мужчина, – после долгой паузы сказал он. – Ты даже не северянка. И я… Не знаю, мне всё равно, откуда ты. Порой мне кажется, что ты вообще не человек. Ты – мой подарок богов.

Кена сглотнула. К этому времени она уже знала, что здесь очень много значит – северянка ты или нет.

Кена этого странного разделения не понимала. В её земле обитало множество племён, и никто не делал различий в том, кто от кого произошёл.

– Если ты хотел обидеть меня, то не смог.

– Я не хочу тебя обидеть. Ты задала вопрос – я ответил.

Льеф притянул Кену к себе, и та не противилась – только чуть повернула голову, удобнее устраивая её у северянина на плече.

– Я всё время вспоминаю дом… – сказала девушка.

Льеф не ответил, и Кена, которая никогда в жизни не молчала так долго, как в эти несколько недель после гибели семьи, продолжала:

– Мне всё время снится та ночь.

– Вы первые на нас напали, – перебил её Льеф. Ему становилось неуютно при мысли, что Кена, всегда такая тихая и мягкая, возможно, до сих пор видит в нём врага.

– Мы боялись! – Кена попыталась сесть и заглянуть ему в глаза, но Льеф её удержал.

– Не дело для воинов – страх.

Кена молчала и шумно дышала. Льеф тоже. Он понял, что на сей раз южанка обиделась, но не видел за собой вины.

– Вы бы всё равно нас убили, – упрямо продолжила Кена. – Вы всегда так делаете.

– Мы просто забрали бы виноград.

– Наш виноград! Мы его растили!

Льеф закатил глаза и теперь сел так, чтобы смотреть на чужачку.

– Если бы на наш корабль напали, я бы тоже винил тех, кто попытался отобрать нашу добычу?

– Да!.. – Кена смотрела на него широко раскрытыми глазами и не верила ушам.

– Нет. Я бы убил их и забрал добро.

– А если бы они тебя победили?!

– Тогда бы умер я.

Кена открыла рот и снова закрыла.

– Я бы не хотела, чтобы тебя убили, – сказала она.

Льеф вздрогнул.

– И твой отец, думаю, тоже бы не хотел.

– Моему отцу всё равно.

– Кому-то же не всё равно?

Льеф повёл плечом. Ему становилось неуютно под взглядом этих светлых, но каких-то неправильных, не по-северному холодных глаз.

Он стиснул зубы.

– Всем всё равно, – упрямо процедил Льеф. Отвернулся и, схватив с земли первый попавшийся камешек, швырнул в реку.

– Мне – нет.

Кена снова приникла к его груди и обняла Льефа за руку. Она смотрела, как неторопливо колышется водная гладь.

– Почему?

Кена повела плечом.

– Не знаю, – сказала она, – ты добр ко мне. И мне… мне радостно, только когда мы сидим здесь с тобой. У меня больше никого нет.

– И всё?

Кена молчала. А Льефу вдруг стало неприятно от мысли, что это в самом деле всё.

– Я отправлюсь в Валгаллу, – сказал он, – нет ничего страшного в том, чтобы пересечь порог.

Фигура брата, скорчившаяся и изуродованная, снова встала у Кены перед глазами, но она отогнала видение и произнесла:

– Но я не отправлюсь туда с тобой?

– Нет.

Льеф замолк, впервые в жизни задумавшись о том, что здесь, на земле, есть то, что он и хотел бы, но не сможет забрать в мир богов.

– Там валькирии будут подносить мне вино, – упрямо сказал он.

– Что ж… Пусть будут веселы с тобой.

Кена отпустила руку Льефа и встала.

Льеф в недоумении смотрел на неё, но не остановил.

Кена поднялась на холм и ушла.

***

Внутри дома постоянно царил полумрак. Тусклый свет, проливаясь из слуховых окон под самым потолком, едва развеивал тьму. И только под вечер разрешалось зажигать масляные лампы.

Поэтому целый день – который зимой был не так уж долог – Льеф проводил на улице. Ловил рыбу вместе с младшими братьями. Отец всегда не знал, куда его послать, потому что со старшими Льеф ладил плохо. С детских лет те задирали его, ни одного случая не упуская, чтобы напомнить Льефу о том, кто его мать.

Мать же, воспитанная рабыня, дочь италийки, которую ещё дед Льефа привёз из южного похода много лет назад, умерла при родах. И хотя Льеф никогда её не знал, насмешек над ней или над своими чёрными волосами не терпел.

С младшими братьями отношения тоже складывались нелегко.

Льеф по праву старшинства властвовал над ними. И если отец посылал их вместе на охоту, на рыбную ловлю или в поход – все должны были ему подчиняться. Льеф прокладывал путь, выбирал дичь и говорил, когда возвращаться домой.

Но и тут доказывать право перворожденного часто приходилось силой, потому что и младшие знали, что Льеф – не совсем такой, как они.

С детства Льеф научился удерживать власть, которую ему не хотели отдавать – в работе или в игре.

Вечерами, укладываясь спать в той части дома, которая была отделена от общей залы, и где обычно располагались сыновья, Льеф подолгу смотрел на тусклый огонёк лампы. Он думал о поместье конунга, где стал родным, и о том, зачем его покинул.

Льеф скучал по Руну, да и конунг стал для него ближе, чем отец. Но когда настало время принимать решение, подумал, что при дворе многовато лишних ушей. В последнее время стали ходить слухи о том, что сын ярла Хальрода одержим галльскими заклятьями – хотя Кена ещё ни разу не говорила и не пела для Льефа.

Льеф думал, что вернётся к королевскому двору весной. Нужно только забрать с собой Кену. Отец может не разрешить – но тогда Льеф не будет спрашивать, и полыхай всё огнём. Кена нужна ему, как волку кровь, а зайцу трава. Кена не оставляла его мыслей ни ночью, ни днём. Стоя по колено в реке и глядя на серебристых окуней, плескавшихся у ног, Льеф думал о том, что ловит не окуня, а гибкую южанку. Когда же рыба ускользала, Льефу казалось, что не рыбу, а Кену он потерял.

Льеф думал о Кене за обедом – когда ему накладывали дичь, а за столом для рабов разливали жидкое варево из круп. Он думал, что это неправильно, и искал способ, чтобы тайком унести небольшой кусочек, и вечером, завернув в листок, передать галльской колдунье.

Кена очень исхудала с тех пор, как оказалась в его доме. И Льефу не нравилось смотреть на неё такую. Представлялось, что стоит хорошенько стиснуть бока чужачки, как та хрустнет и сломается в его руках.

Льефу было страшно оставлять Кену одну – казалось, пока его нет, чужачку может схватить и сломать кто-то другой.

«Она точно меня околдовала», – повторял себе Льеф, отворачиваясь от лампы и пытаясь заснуть, когда мысли о Кене снова заполняли голову. И всё же Льефу нравилось это колдовство. Оно доставляло и радость, не только боль. Когда Кена прижималась к его плечу. Когда Льеф ощущал волосы девушки своей щекой.

И один вопрос не давал Льефу покоя: «Почему она не боится меня?» И мысль эта вызывала неясную тревогу.

***

Наступил месяц убоя скота, и река подёрнулась хрустальной коркой льда.

Время двигалось своим чередом.

Кена в своём льняном наряде – рубахе, расшитой орнаментами, но порядком изодравшейся на локтях, и свободных штанах – всё сильнее мёрзла.

Льеф видел, как она ёжится и прячет пальцы в рукава каждый вечер, когда идёт к нему – но поделать ничего не мог. Только укрыть плащом и плотнее прижать к груди.

Больше всего Льеф хотел забрать Кену в дом. И будь его положение в семье чуть устойчивей – так бы и сделал. Но сын рабыни не мог выказать слабость к кому-то из рабов.

Он жалел, что решил вообще вернуться на зиму к семье. При дворе конунга и то он видел бы Кену чаще и всё время держал бы рядом.

– Мы уедем отсюда весной, – говорил он, пытаясь горячим дыханием согреть заледеневшие руки чужачки.

Та кивала, хотя от холода не слышала и не соображала ничего.

В середине месяца, когда до зимних празднеств оставалось с десяток ночей, Кена заболела.

Льеф заметил, что она натягивает рукава на пальцы плотнее обычного, а когда прижал девушку к себе, та не успокоилась, как это бывало прежде, а продолжила дрожать. При каждом вздохе её Льеф слышал негромкий хрип, и то и дело Кена заходилась кашлем.

Льефу стало страшно. Так же, заходясь в кашле, умирал его младший брат – Льефу было тогда семь лет, а брату шесть.

До поздней ночи он не хотел отпускать Кену от себя – и не отпустил бы до утра, если бы ночь не была так холодна, что никого из них не спасал под утро один на двоих меховой плащ.

– Я заберу тебя с собой, – шептал Льеф, поглаживая Кену по волосам.

Далеко заполночь он отвёл её в пристройку для рабов и, поколебавшись, положил на плечи Кене свой сшитый из волчьей шкуры плащ.

– Если спросят, откуда, скажи… – задумчиво произнёс он. – Скажи, что я дал его тебе, потому что упал в реку, а ты меня спасла.

Кена кивнула и, стиснув края шкуры, прижалась к пушистому меху щекой.

– А ты? – спросила она.

Льеф не ответил. Он наклонился и впервые с тех пор, как увидел Кену, позволил себе слабость – поцеловал её.

Горячее дыхание тут же проникло Льефу в рот, разгоняя по телу волны дрожи. Кена приникла к нему, тонкими пальцами прихватила за шею, придерживая, но опасаясь сжать слишком сильно.

– Ты не боишься меня? – выдохнул Льеф ей в губы. – Почему?

Кена ничего не сказала. Она стояла, перебирая пряди длинных, мягких, как шкура волка, и тоже покрывшихся сейчас маленькими льдинками чёрных волос северянина. Льеф смотрел на неё – и Кена тонула в его глазах.

***

Вернувшись в пристройку, где на набитых соломой тюфяках спали другие рабы, Кена устроилась на своём местечке в глубине и, обняв себя руками, плотнее закуталась в плащ. Она сидела и смотрела издали, как другие рабы играют в кости на полу. Самой ей не с кем особо было здесь поговорить.

Кена неплохо знала язык, но всё равно многие слова, которые использовали северяне, были ей непонятны. Такого не случалось с Льефом, говорившим точно так, как в сагах, которые её заставляли учить в детстве. В его рассказах было вдоволь всего: и палки битв, метавшиеся к небу, и бури мечей, и далёкие страны… Далёкие для Льефа. Для Кены некоторые из них назывались «дом».

Эти люди, окружившие Кену, мало походили на героев из северных саг. Кена не была настолько наивна, чтобы не понимать – почему… И всё же не знала, о чём заводить разговор с другими рабами.

В первые дни кое-кто из мальчишек помладше пытался расспрашивать Кену, кто она и откуда, но слова её почему-то вызывали у них смех, и Кена решила, что лучше вообще молчать.

Со временем к чужачке привыкли. Многие знали, что Льеф за неё заступается, и старались попросту не подходить. Другие, напротив, ещё сильнее возненавидели, узнав, что Кена ходит в любимицах у одного из сыновей.

«Работать не может, а…» – далее обычно следовали некоторые из тех слов, которых Кена не понимала.

Сейчас, когда она сидела в сумраке, завернувшись в волчий плащ, Кене казалось, что она не так уж одинока. Шкура гигантского волка как фюльгья, о которой рассказывала Сигрун, хранила её, обнимая со всех сторон.

«Сигрун… – подумала она. – Где ты теперь…»

Лекарка была странной, но она рассказывала сказки, которых не знала Кена. О страшных северных колдунах и о местных богах. О рунах и о священных камнях.

– Что это у тебя? – услышала Кена голос над ухом. – Обворовала кого?

Кена плотнее сжала края плаща и, подняв взгляд, увидела одну из тех рабынь, которым не давали покоя её вечерние встречи с сыном эрла.

– Это плащ Льефа, сына рабыни, – сказала другая. Обе принадлежали к северным семьям, хотя и попали в рабство уже давно.

Продолжая удерживать плащ, Кена переводила взгляд то на одну, то на другую женщину.

– Вам-то что? – спросила она. Потом подумала и добавила, поняв, что без объяснений плащ попросту отберут: – Я спасла господина. И он меня наградил.

Одна из рабынь хохотнула.

– Галльская ведьма стала настоящей женой. Господин уже дарит ей меха. Ещё чуть-чуть – и она родит ему такого же раба.

Кена скрипнула зубами. Ей было не обидно за себя. Слова говорившей были так глупы, что стекали на пол водой. Но ей не нравилось, что та начинает говорить о Льефе – и говорит о Льефе так презрительно.

– Лучше следить за словами, когда их могут услышать боги, – произнесла она, но сказанное вызвало лишь новый взрыв хохота.

– Скажи по секрету, ты ложилась под него? – одна из северянок подсела к ней на тюфяк. – Он уже сделал тебя настоящей женой?

– То касается только нас и богов.

Ответом ей был новый взрыв хохота. Другая северянка произнесла ещё несколько непонятных слов, и из всей тирады Кена поняла только:

– … вставляет свой … рабынерожденный тролль… Ладно. Хильда, пойдём. Не всем с утра до ночи молоть муку, надо немного и поспать.

Северяне ушли, а Кена всё сидела, то белея, то багровея от злости. Она положила на пушистую шкуру ладонь.

«Они не могли говорить о Льефе», – билось у Кены в мыслях, и, несмотря на всё случившееся, ей снова казалось, что гигантский волк не только греет, но и охраняет её.