Глава 2

Лютобор не дрогнул, словно ожидал чего-то подобного. На его лице сохранилась непроницаемая маска, но глаза на мгновение вспыхнули хищным торжеством. Княжеский проверяющий нашел то, зачем отправился в путь.

— Закон един для всех, Тихомир, — поучительно напомнил чужок. — Нет родителей — нет и возражений. Князь Радомир собирает всех одаренных. Гаяна отправится в чарошколу немедленно. Ее дар послужит для всеобщего блага.

— Она никуда не поедет! — прорычал дед. Его голос потерял мягкость и наполнился силой, от которой мурашки побежали по коже.

Я знала эту силу. Она была частью древнего леса, его мощью, питающей землю. Вокруг ног Тихомира взметнулись сухие листья, а вместо теплого ветра, привычного для последнего месяца лета, потянуло стылым сквозняком.

— Воле князя противишься? — В голосе Люта прозвучала неприкрытая угроза. Он не повышал тона, но каждое слово хлестало тяжелее железной плети. — Это измена, волхв. А за измену кара одна — смерть. Для тебя и всей деревни.

Дед молча шагнул вперед, и я ощутила, как воздух уплотнился и задрожал. Лес вокруг потемнел и зашелестел листвой, а небо над головой стало быстро затягиваться тучами.

Воины ощетинились копьями, но уже не только против нас. Другая часть отряда, наблюдающая за конфликтом, окружила жителей. Среди пришлых имелись чародеи, чьи руки окутались сверкающими молниями и лентами искр, закрученными в спираль. Простым крестьянам с вилами и топорами не выстоять против такой силы. Особенно, когда на кону стояли жизни детей и женщин.

— Деда, не надо! — вырвалось у меня.

Но он уже не слышал слов, вступив в борьбу с чаростражем. Лютобор с насмешкой наблюдал за ним, играя чародейским камнем в руках. Я слышала, что княжеские проверяющие часто сталкивались с отказом отдавать одаренных чужакам. Дети редко возвращались и часто гибли за стенами городища. Но лучше я одна пропаду, чем вся деревня. Для них мы — лишь дикие недостойные жизни поселенцы. Но с Тихомиром у людей есть шанс. Без меня они проживут столько, сколько отмеряют им боги. Моя свобода не стоила таких жертв.

— Я пойду! — произнесла твердо, стараясь унять внутреннюю дрожь. Шагнув из-за спины деда, встала прямо перед ним, закрывая от проверяющего, и коснулась его сжатой руки.

— Гаяна, нет! — Тихомир дрогнул, а сила, собравшаяся вокруг, пошла рябью. — Не слушай их, дитя…

— Все в порядке, деда. — Посмотрела ему в глаза, стараясь вложить в него всю любовь и благодарность, которую не умела выражать словами. — Они не причинят вреда, а только отправят в чарошколу. Ты ведь всегда хотел, чтобы я училась. Так вот, я выучусь всему, что полагается, и вернусь. И тогда никто не посмеет угрожать вам. Никто, клянусь!

Развернувшись к проверяющему, посмотрела в холодные глаза, с любопытством изучающие меня, словно редкую диковину, которая вдруг проявила разум.

— Я согласна уйти с вами, — повторила громче, чтобы услышали все. — Я отправлюсь в чарошколу. Добровольно. Только оставьте нашу деревню в покое.

Лютобор медленно кивнул, его тонкие губы дрогнули в легкой усмешке, а в глазах промелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Мудрое решение, — произнес он, жестом отзывая воинов. — Слишком мудрое для лесной дикарки. Ты понимаешь, что такое долг. Это ценное качество для будущей чаровницы.

Воины опустили копья, чародеи приглушили сверкающие в ладонях узоры, и напряжение немного спало. Однако воздух еще звенел от невысказанных угроз.

Дед тяжело вздохнул, опустив плечи. Его сила рассеялась, оставив после себя неприятную горечь поражения. У меня сердце защемило от вида родного человека, разом постаревшего лет на десять.

Я посмотрела на Андреаса, стоящего за Лютобором. Его лицо, в отличие от княжеского проверяющего, сияло мстительным удовлетворением. Неужели так радовался победе? Мелочная злоба никак не вязалась с обликом боярского сына, имевшего власть и почет. Парень смотрел на меня свысока, с надменным презрением и сиюминутной радостью от победы над слабой деревенщиной. Я не отвела глаз, позволяя увидеть застывшие в них слезы и глухую нарастающую злость, которая крепла во мне уверенностью, что это еще не конец. Он пожалеет о дне, когда разрушил мою жизнь.

— Какой яростный огонь в глазах! — Княжеский проверяющий растянул кончики губ в понимающей ухмылке. — Сильная воля — хорошо. В чарошколе ценят таких, кто способен подчинить собственные интересы ради общего дела. Но довольно представлений! Мы теряем время, — резко вернулся к ледяному тону. Его рука неподъемной тяжестью опустилась на мое плечо. — Уезжаем немедленно! Гаяна, пять минут на сборы. Больше не понадобится.

Неизбежность скорого расставания меня оглушила. Я думала в запасе есть хотя бы день или даже час, чтобы попрощаться с дедом, лесом и знакомыми с детства деревенскими жителями. Но Лютобор нарочно обрывал нити прошлого, чтобы не передумала, не сговорилась за его спиной, не оставила себе хоть каких-то теплых воспоминаний. И дед понял это сразу.

— Не тронь ее! — взревел он.

Я охнуть не успела, как Тихомир вырвал меня из хватки Люта. Старческая немощь и горечь поражения слетели как шелуха. Дед снова стал воплощением древней лесной силы. Земля под его ногами застонала, прелая листва закружилась вихрем. Волхв бросился защищать меня. В его руке вспыхнул сгусток зеленоватого пламени и тут же обрушился на невозмутимого врага.

Лют даже не шелохнулся, не попытался меня удержать и не произнес ни слова. Но прямо перед ним воздух подернулся густой пеленой, в которую с размаху врезался дед. Раздался глухой удар, как будто в стену бросили мешок с песком. Огонь погас, а старика отшвырнуло назад, как тряпичную куклу.

Тихомир тяжело рухнул в паре шагов от меня, захрипев от боли. И мир тут же взорвался криками и звоном железа. Женщины заголосили, воины вновь ощетинились копьями и мечами. Андреас отшатнулся, с изумлением глядя на старика и с опаской посматривая на проверяющего.

— Деда! — Я бросилась к родному человеку, но один из воинов преградил путь древком копья, больно ткнув им в плечо, которое и так саднило после хватки Люта.

— Стой на месте, лесное отродье! — прошипел он.

Лютобор медленно отряхнул пыль с кафтана. На лице чародея не отразилось ни капли удивления, не промелькнуло и тени гнева. Только холодная, безразличная к чужим страданиям власть. Он взглянул на деда, корчащегося на земле, так, как смотрят на надоедливое насекомое.

— Я уважаю семейные узы, волхв, — произнес негромко, но в наступившей тишине его голос разнесся по всей улице. — Но еще больше ценю порядок и подчинение закону. Ты напал на представителя княжеской власти… — Он сделал шаг к деду.

Я замерла, ощущая, как кончики пальцев вновь занемели от ужаса. Он же его убьет!

Дед попытался встать, опираясь на дрожащие руки. Кровь текла из рассеченной губы, пачкая седую бороду, но глаза горели неукротимой ненавистью.

— Я… Я тебя… — пробормотал он.

— Ты ничего не сделаешь, — оборвал Лют тихим голосом, в котором чувствовалась смертельная угроза. Он обвел взглядом перепуганных деревенских жителей, игнорируя меня, задержался на воинах, а потом снова посмотрел на деда. — Но я дам тебе выбор. Просто из уважения к твоим сединам. Попытайся встать. Сделай шаг. Произнеси еще хоть одну угрозу… — выдержал десятисекундную паузу, за время которой мое сердце, казалось, перестало биться. — И я немедленно объявлю деревню рассадником гнева. Одержимыми! А с этой заразой, как известно, разговор короткий. Мы выжжем это место дотла. Вместе с жителями. Сотрем память о вашей дыре, чтобы никто и никогда не смел противиться воле князя Радомира!

Это был приговор! Для всех, кроме меня. Каждый из деревенских с ужасом смотрел на человека, способного уничтожить все, что было дорого. Лютобор противопоставлял мою жизнь судьбе всей деревни, настраивал их против меня, бил наотмашь, чтобы окончательно отделить от них. И я понимала, что Лют сдержит слово, потому что за ним стояли закон, сила и право, в которых никто не посмеет усомниться.

— Остановитесь! — крикнула я. — Никто не будет угрожать. Вы уже доказали, что здесь нет силы, способной вам противостоять. И вы же дали мне время на сборы. Так, почему запрещаете попрощаться с дедом? Или вы не способны сдержать собственного слова?

— У тебя было пять минут, — усмехнулся проверяющий. — Но Тихомир потратил их на бесполезную борьбу.

— Позвольте хотя бы попрощаться? — выдавила из себя тихо, еле сдерживая внутреннюю дрожь. — Это не займет много времени. Прошу, проявите милость, господин. — В первый и последний раз я о чем-то просила этого бездушного червя. Не ради себя, а ради деда, который поставил на кон жизни жителей деревни.

— У тебя минута! — По лицу Люта пробежала болезненная судорога, и он поспешил отвернуться, как будто я увидела то, что не предназначалось для чужих глаз.

Но я не стала над этим задумываться и бросилась к деду, упав на колени и на мгновение обняв его за шею. Затем вспомнила о его ране и, вытащив чистый платок из кармана, принялась промокать кровь на губе.

— Ты поранился? — прошептала я. — Больно? На кухне мазь заживляющая осталась. Помажешь, и подживет быстро. А за меня не переживай, дедуль. Все хорошо будет, я обещаю.

— Внученька! — простонал Тихомир, сжимая меня в объятьях. — Нельзя тебе в городище. Погибель ведь там найдешь. Чует сердце.

— Ничего! Я выдержу, ты же знаешь. Справлюсь. Выучусь и стану чародейкой. А потом вернусь и буду защищать деревню.

— Гаяна, дорогая! — Дед незаметным движением сорвал с шеи амулет и вложил его в мою руку. — Надень и не снимай никогда.

— Что это? Зачем? — спросила, разглядывая простую на вид безделушку, выточенную из дерева, в центре которой тускло мерцал крохотный камень, похожий на каплю смолы.

— Оберег. Он скроет твою силу. Не полностью, но заставит уснуть самую могучую и неуправляемую часть, — зашептал Тихомир, склонившись к моему уху. — Лют не просто одаренных ищет, а разыскивает дитя из пророчества. Оно уже погубило много жизней и разрушило тысячи судеб. А все из-за князя Радомира, пожелавшего расправиться с чародеем, перед которым ему придется однажды склонить голову. Поклянись, Гаяна! Поклянись, что никогда не снимешь амулет и не покажешь свою истинную силу! Они не поймут! Испугаются. И попытаются тебя уничтожить.

— Время вышло! — раздался грубый оклик Лютобора, и в тот же миг сильные руки незнакомого воина оторвали меня от деда и вздернули на ноги. — Уезжаем!